Вот же…
И не говорите, что Шину это вчера придумала. Или что не знала, с чем связывается… и как быть? Я, являясь хозяйкой дома, несу полную ответственность за ее поступки, а значит, если кто-то еще узнает о… мне светит тихое уютное подземелье.
Или каторга.
Или что тут у них принято…
Я потрогала шею. Как-то совершенно не хотелось лишаться головы.
— После сбора цветы заливают жиром, а после медленно вытапливают… и если отыщется человек умелый, способный напитать раствор силой, то свойства травы усиливаются многократно…
Твою ж…
— Этого горшочка хватит надолго, если мазать им, скажем, виски. — Господин Нерако прикоснулся к голове. — В малых дозах он подарит забвение, излечит от горя, сколь бы глубоко оно ни было, правда, сие излечение не будет истинным, и когда действие ослабнет, человек вновь испытает боль…
…и вновь потянется к заветному горшочку.
— Чуть больше, и его окружат видения мира удивительного, он познает невероятное блаженство. Однако раз за разом блаженство будет длиться все меньше, а мази понадобится больше… ко всему разум, не способный справиться с тем, что в стране Хинай нарекли «солнечным светом», постепенно будет выгорать… человек станет испытывать то беспричинную радость, то столь же беспричинный гнев. Мне жаль, госпожа, но… это слишком опасно, чтобы…
— Надо уничтожить. — Решение я приняла на месте. — Сейчас… мы вернемся… Бьорн… лавка сегодня сгорит. Огня ведь будет достаточно?
Но сперва мы вытащим все, что хранится в сундуках, и… не знаю, утопим в море? У тьерингов же отыщется лодка… и, кажется, я буду вновь должна Урлаку… в жизни мне с этими долгами не расплатиться. А хуже всего, что платы и не потребуют.
ГЛАВА 39
А и хорошо горело.
Я стояла, закусив губу, и смотрела на огонь.
Не расплакаться… не думать, что там сейчас сгорают не только остатки дурной смеси, но и шелковые шарфы, расписанные Юкико, фигурки Араши, травы Мацухито…
…деньги, которые еще остались, ибо ширма стоила немало, но…
…сгоревшую надежду не купить. А они все мне поверили, что получится, что…
— Умеешь ты находить неприятности, женщина, — с легким упреком произнес тьеринг.
Он появился по первому зову, правда, не моему, но Бьорна. Вошел в дом. Потянул носом вонь и поинтересовался:
— Кого хоронить будем?
С ним пришли еще четверо, а я протянула горшочек. Открытый.
Он сунул пальцы и, понюхав, нахмурился. А затем спросил:
— Кто?
— Шину, — ответила я и кивнула, когда тьеринг добавил пару слов на своем.
Одна ли она ввязалась в это дело или втянула за собой того, кого и мужем-то не считает? А если не втягивала, то знает ли он? Догадывается?
— Надо убрать это. А лавку сжечь, — мне удалось произнести это спокойно.
Почти.
Наверное, голос все-таки дрогнул, если тьеринг, положив руку на плечо, сказал:
— Я помогу ее вернуть…
Здесь ведь не только наши товары… не на одну сотню золотых… и пусть часть лишь, но серебро оплавится… серебро еще выкопать можно, а что сделать с резной костью?
Искушение вынести все ценное было огромным, но тьеринг покачал головой:
— Нам не нужны лишние вопросы… и вы, уважаемый…
Лекарь выглядел растерянным.
Он был достаточно умен, чтобы понять: начнется разбира тельство и пострадают все.
— Хорошо, — тихо произнес он. — На уста мои ляжет печать молчания, клянусь в том светлой памятью… и полагаю, что вы, госпожа, нынешнюю ночь проведете подле постели мальчика, который нуждается в заботе… а мне придется отлучиться, ибо далеко не все нужные лекарства я взял…
Бьорн ушел за господином Нерако. Верно, мало ли что может произойти с человеком столь достойным ночью?
Я же…
Хотелось и плакать, и кричать…
Почему?
Чего ей не хватало?
Доверия?
Или уверенности, что заработать можно, торгуя обыкновенным товаром? Денег? Сомневаюсь, что Хельги беден или жаден. Новую шубу из чернобурки я заметила, но… денег не бывает мало? Или дело в чем-то ином, мне непонятном?
Шину была в лавке.
Ковыряла отмычкой в замке. Вот уж и вправду никогда не знаешь, какие таланты человек скрывает.
— Не стоит, — сказала я и протянула ключ. — Возьми… и было бы хорошо, если бы ты сейчас забрала весь свой товар и исчезла…
Шину побледнела.
Слегка.
Поднялась. Дрожащей рукой оправила платье…
А ведь тьеринг после этого будет прав, забыв дорогу к моему дому.
— Только это невозможно, верно? Обычно такие сделки если и заключаются, то на всю жизнь… и ты прежде подобным занималась, верно?
Молчит. И кривится. И тоже плакать хочет? Клянет себя за неосторожность? Что стоило припрятать столь опасный товар… или собиралась, но не успела?
Я не хочу узнавать подробности. Придется.
— Зачем?
— За мной… долг… остался, — тихо произнесла Шину. Смотрела она в пол. — Мой супруг… взял большую партию, а после умер… он убрал ее в тайник, а мне не сказал куда… убрал и умер. Я искала. Я обстучала весь дом, только… ничего…
— И тогда ты решила уйти?
Кивок.
Конечно, кто бы ни дал проклятое зелье, пусть спрашивает с законных наследников, а не с несчастной женщины, которая осталась без крова и средств к существованию.
— Пока вы… сидели тихо… меня не трогали… а вы полезли на ярмарку… и многие говорили, что мы хорошо торговали… золото… много золота. — Она тихо всхлипнула и лицо руками закрыла. — Меня нашли… и сказали, что если… что долг теперь на мне, и они понимают, что… я не смогу его отдать сразу. Они готовы подождать… а если я буду делать что скажут, то мой долг не увеличится…
И она согласилась.
Кто бы не согласился. Только… я больше не верила. Смотрела и не верила… быть может, конечно, все дело в страхе, одинокую женщину легко испугать, но… легкий аромат лжи портил ощущение.
А Хельги сжал кулаки.
Злится?
На меня? На нее? На тех нехороших людей, что воспользовались шансом?
И сколько она получила бы? Сомневаюсь, что Шину стала бы работать только на погашение мифического долга. Нет, ради долга так не стараются.
— Лавку я сама нашла. — Она вскинулась. — И все, что говорила… правда. Но еще ко мне отправляли бы людей, которые ищут забвения… это дорогой товар. Особый. И вам стоит сделать вид, что вы о нем не знаете.
Поздно.
— Нет. — Я открыла замок. И крышку откинула. Достала глиняный горшочек и, взвесив на ладони, позволила ему упасть.
— Я знаю, кто тебя примет. И кто присмотрит, чтобы ты не ушла, пока не будешь готова…
В темном храме найдется место еще для одной потерянной души, пусть бы она пока пребывала в теле…
— Двадцать золотых, — тихо произнесла Шину.
…и горшочков около сотни. Велико искушение вернуть их владельцам, но останавливает понимание: они не позволят так просто избавиться от себя.
Нет.
Действовать нужно радикально…
Шину увели.
Она не сопротивлялась, не цеплялась за руки, умоляя пощадить, она… будто разом потеряла интерес к жизни. Только в дверях произнесла, не оборачиваясь:
— Зря ты думаешь, что они тебе поверят… а если и так… безнаказанным это дело не оставят.
Понимаю.
И тем горше…
…только все равно…
Пожар и побег? Давка вспыхивает с четырех сторон. В ней останется довольно глиняных черепков, да и весь товар, который погибнет в пламени, хорошее алиби… Меня здесь нет. Я стою, смотрю, как догорает наша надежда на спокойную жизнь, и стараюсь не разрыдаться.
— Ничего. — Тьеринг разворачивает меня и обнимает, и теперь я не вижу огня, но лишь всполохи на броне Урлака. — Так оно правильно… боги видят.
Видят.
Мой взгляд останавливается на тени, которая не делает попыток притвориться человеком. Чернолицый бог смотрит на огонь.
Улыбается.
И как это позволите понимать?
Колдун пришел в себя к утру. Он открыл глаза, захрипел, выгибаясь, и я почти смирилась с тем, что нынешняя ночь будет худшей в моей нынешней жизни. Но хрип перешел в кашель, и мальчишку вновь вырвало. А когда я поднесла к губам его чашу с отваром, он сделал глоток и открыл глаза.
— Что…
Голос сиплый, сорванный.
А вот взгляд вполне ясный.
— Твоя старуха тебя травила, — сказала я и отвернулась к окну. За тонким слоем папиросной бумаги рождался рассвет. Небо, пока еще темное, прорезали тонкие нити солнца.
День будет ясным и морозным…
Пепелище, которое осталось от лавки, остынет и…
— Но мне обещали, что жить ты будешь. — Я отставила чашку. — Наверное, это хорошо.
Он ничего не ответил. Лег. Закрыл глаза. И руки подтянул к исколотой груди. На местах, где стояли иголки, спеклась кровь.
— Думаю, тебя стоит перенести к нам…
— Нет.
— Это не вопрос. — Я вытерла руки тряпкой. — Или полагаешь, мне надо остаться здесь и выхаживать тебя? Других забот нет?!
Спокойно.
Он не виноват… никто не виноват, кроме меня самой. Поверила. Проглядела… позволила себе переполниться чувством вины… как же, вместо того чтобы защищать бедных девушек, я довела наш дом до разорения…
Не я, Иоко. А я… я просто слишком многое доверила человеку, не потрудившись этого человека изучить. И получилось, что получилось. Надеюсь лишь, что наша жертва не была напрасной, и кто бы ни стоял за Шину, он поверит в случайность пожара…
…товар сгорел.
…обвинение мне не предъявят, что уже хорошо.
…Шину, которую можно было бы прижать новым долгом, я убрала. Вряд ли кто-то додумается искать ее в храме богини смерти. Да и самой на пользу пойдет. Я не сомневалась, что так просто Дзигокудаё ее не отпустит.
И надо думать…
…о том, как рассказать, что лавка сгорела?
Шину исчезла… и я не знаю куда…
Ложь?
Во благо?
Противно, но… иначе нельзя, ведь за домом будут следить. Наверняка пошлют кого-нибудь побеседовать с девочками. И вряд ли говорить будут прямо, а в болтовне можно ненароком выдать что-то… нет, я буду молчать. Сколько смогу.