…которым обещала и мою душу.
Почему?
Магия.
И мне стоит спросить своего колдуна, он объяснит подробней, если интересно. Но сложно забрать время у чужого человека. У того же, кто связан узами крови, годы отнять легко. И клеймо на мне, поставленное волей матери, отдало бы непрожитое время, а душу демонам.
Им редко перепадают сладкие души невинных людей.
Это сложно понять, а принять и того сложнее. И я отодвигаю все на потом. После, когда останусь одна, когда…
…душу и демонам.
Надеюсь, они сожрали не только ее тело…
— Кэед к вам привязалась, — я говорю и смотрю в худое лицо, черты которого дрожат, но не плывут. — Для вас это игра?
Нет.
Он пришел из любопытства.
И вернулся, ведомый им же. И еще, пожалуй, куском шелка с вышитым на нем листком… что такое красота? Он почти забыл.
Души судей постепенно покрываются льдом, ибо закон и высшая справедливость требуют, чтобы сердце молчало. Но ему повезло в том, что он не собирался поддаваться своей зиме. А потому…
— Я привел к ней исиго, который удостоен права прикасаться к ногам Императрицы, — сказал судья, и на ладони его появился шелковый платок. — Однако тот утверждает, что ступни слишком искалечены. И давно. Он способен немного раздвинуть кости, чтобы ее не мучили боли, но и только. Ходить, как обычные люди, она не сможет.
— Ей не надо ходить, как обычные, — я вздыхаю.
И спиною чувствую настороженный взгляд. Урлак не настолько добр, чтобы надолго оставить меня без присмотра. Вот неугомонный…
Ему я тоже расскажу.
О многом.
— Будет больно.
— Ей постоянно больно. И… позволь ей решить самой.
Тень улыбки на лице.
И ответ:
— Я позволил.
Три дня.
И две ночи, в которых я спускалась то в черно-красный мир, одинаково и горячий, и холодный, то оказывалась на берегу, то… просто плутала во сне. На третью я просто сказала Урлаку:
— Не уходи.
А он, приподняв бровь, поинтересовался:
— В жены пойдешь?
— По обычаю тьерингов?
— По любому.
Пойду.
Уже хотя бы потому, что рядом с ним кошмары меня оставили. Правильно, даже дурным снам нечего делать в чужой постели. И плевать, что в этой постели мы просто лежим — ребра дают о себе знать. И ожоги заживать не спешат. Магия плохо на меня действует, хотя господин Нерако уверен, что дело не в ней, а в моем врожденном упрямстве, которое мешает исцелению.
— Я тебя не люблю, — сочла нужным предупредить его. — Пока… еще… наверное… точно не знаю, но почти уверена… и…
Он хмыкнул.
— Женщины всегда много говорят.
— А еще я хочу перевезти дом. Туда, где будем жить.
— Я построю новый.
— Новый — хорошо, но я хочу перевезти старый. Здесь откроем школу для девочек… девочек можно купить очень дешево…
Правда, вряд ли Кэед, на которую я рассчитывала, покинет город.
— И просто я хочу…
— Хорошо.
Вот так взял и согласился? И… и наверное, редко когда удается почувствовать себя подобной императрице.
— С садом не выйдет, — слегка подумав, уточнил Урлак. — Деревья не выкопать… и пруд…
— Сделаешь новый.
— Сделаю.
Теперь вздыхаю я. И этот вздох колышет тени, те пляшут, вырисовывая на потолке узоры, хотелось бы полагать, новой счастливой жизни.
— Я не уверена, что могу оставить Юкико… она совсем ребенок, а ребенок с ребенком…
— Заберем.
— Колдун ее не отдаст.
— Заберем и колдуна. Нам пригодится… тоже безголовый. — Урлак умеет ворчать, правда, беззлобно, и мне смешно становится.
Заберем.
И колдуна.
И Мацухито вместе с ее лекарем, который так и не сумел подать прошение об открытии практики. Он, потративший годы в чужой стране, тоже потерялся здесь. Да и дом его по-прежнему беспокоен, поэтому господин Нерако будет рад сменить его на другой. А школа… можно учить не только девочек. В этом мире хватает сирот и беспризорников, и если хоть кто-то получит шанс…
Я говорю.
А меня слушают. И не перебивают. И не спешат рассказать, почему моя безумная — по местным меркам определенно безумная — идея обречена на провал.
— Женщина, — Урлак все-таки не выдерживает, кажется, там, где я строю чудесный город, по красоте равный Императорскому, и закрывает мне рот пальцем, — ты слишком много говоришь…
А целоваться он умеет.
И это тоже хорошо.
Эпилог
Этот берег отличался от виденного мною во сне. Он был… ярче?
Определенно.
Темно-красные камни, будто куски мяса. Вода цвета неба или же наоборот, главное, что где-то там у горизонта они смыкались, скрывая тени дальних островов.
Пена.
Полуразрушенная дорога, по которой я иду. Идти легко, хотя и немного страшно, ведь сны — это сны, а явь… у меня с собой огромная корзина, которую я несу, поставив на голову. Неожиданно способ этот кажется вполне удобным.
Я придерживаю корзину руками.
И стараюсь отделаться от мысли, что Урлак точно придет в ярость. Он собирался со мной, но… сонное зелье действует и на тьерингов тоже.
Здесь нет места мужчинам.
Не сейчас.
Городская стена покрыта мхом и плющом. В ней зияют провалы, сквозь которые на меня смотрят… смотрят, определенно. Оно здесь, кем бы ни было…
— Здравствуй. — Я останавливаюсь у ворот, которых нет. — Я пришла.
Шаг.
И я внутри города.
Звонко лопает струна, а мир неуловимо меняется. Теперь он — продолжение моего сна. И хорошо.
— Ты здесь? Смотри, что я принесла…
Белое погребальное кимоно ложится на камни, а рядом становятся шелковые туфельки, расшитые белым бисером.
Узор украшений.
Монеты из фольги, слишком яркие, слишком легкие, и ветер так и норовит зачерпнуть горсть их, закружить. Я же достаю горшочек с углями.
Разжигаю огонь.
И сыплю ароматные травы.
Я произношу слова, записанные на шелковых свитках. Я учила их, но оказалось, что в этом не было нужды, поскольку я знала, что и как говорить.
Кусок ткани на землю.
Круглые камни грузом.
Тарелки.
Миски.
Угощение… где же ты, девушка, которая забрала весь город?
— Я просто хотела, чтобы им было больно… им всем, — сказала она, выступая из тумана. И молочный, плотный, он обрел форму. — И чтобы они исчезли… и… так тяжело уходить, зная, что никто не будет наказан…
— Будет. — Я присела.
И она опустилась рядом. Пальцы коснулись ткани кимоно, и погребальное одеяние вспыхнуло, чтобы осыпаться пеплом, и ей пришлось впору.
— Красиво, — сказала она. — Спасибо… ты хочешь, чтобы я ушла?
— Да.
— Я могу убить тебя. Здесь не сон.
— Да.
— Ты не боишься?
Боюсь.
Я не глупа. Я понимаю, что моя затея — лишь авантюра, которая может обернуться печально, но… я не могу позволить, чтобы сюда пришел Урлак. Мужчин она точно не пощадит, а у меня есть шанс. Крохотный.
— Хорошо, я не люблю, когда лгут… знаешь, приходил один до тебя… он обещал помочь, а потом исчез… совсем.
— Его убили.
— Кто?
— Подозреваю, тот, кто боялся, что правда о торговле людьми выплывет. Но это было давно… очень давно.
— И все, кто был виновен, умерли? — уточнила Азами.
— Да.
— И мне некому мстить?
— Пожалуй, что да.
— А справедливость?
Я закрыла глаза. Что ответить? Справедливости не существует, ведь иначе не ушла бы Иоко, устав бороться с миром. А от Юкико не отказалась бы мать… и Мацухиро не осталась бы одна, и… Кэед… Араши нашла бы свое место в мире, а Шину не предала бы нас…
Или все-таки…
Я жива.
И они тоже.
Будем ли мы счастливы? Не знаю. Но у нас есть шанс, и глупо было бы его не использовать.
— Возьми, — я протянула рисовый колобок, на который уронила каплю из темного флакона. — Тебе нечего делать среди живых, но и среди мертвых твое время вышло…
Ее пальцы замирают.
Это не яд.
Это лишь дыхание бога.
— А если я не хочу… если… — Белые крылья фурисодэ раскрываются и удлиняются, превращаясь в туман, а в нем проступают лица.
Множество лиц.
Множество душ, связанных одной волей. Измученных, взывающих, и я слышу их шепот, который подобен грому в железной банке. Я чувствую их боль.
И надежду.
— Если я просто тебя убью? — Она становится выше.
И сильнее.
И…
— Тогда я умру, а ты снова останешься наедине с ними…
Азами оглядывается. И лицо ее кривит обида.
— Нет… нет… не хочу… не…
Туман кипит, почти выходя из-под контроля. Еще немного, и тонкие поводки ее воли лопнут, а тогда…
Я выливаю содержимое флакона на ладонь и, поднеся к губам, дую… губы мои рождают ветер, а тот несет сизую мглу в туман. Ее становится больше и еще больше, она горька, как чувство вины, и обещает покой. И потому белесые рты призраков раскрываются. Каждый норовит ухватить кусок этого то ли яда, то ли благословения…
— Что ты творишь… — Азами поворачивается ко мне и вскидывает руки. Когти ее отрастают, а тело ломается, приобретая новые черты. — Я не хочу… так нечестно…
— Честно. Теперь не тебе их судить…
Туман рассеивается.
И сила ее уходит в землю, сквозь шелк платка и золото фальшивых монет. Он трещит над огнем, но тот слишком силен, чтобы просто погаснуть. Я же по-прежнему протягиваю рисовый колобок.
Мы стоим долго.
Пока солнце не вздрагивает, чтобы сорваться с нити полудня.
— Ты ведь отведешь меня? — Ее прохладная рука ложится в мою ладонь. — Я не хочу вместе с ними… отведи меня сама, пожалуйста…
— Хорошо.
И я не удивляюсь, когда перед нами открывается дорога к храму. Темные плиты ее покрыты белым траурным мхом, и это даже красиво.
А в храме по-прежнему пусто.
И лишь седовласая женщина пытается справиться с ткацким станком.
— Запутались, — говорит она, поворачиваясь к нам. — Представляете? Порой нити такие упрямые… сейчас мы кое-что исправим.
Нож в ее руках ловко подрезает некоторые нити…
И я вижу, как спотыкается кривоглазый человек в п