туда не проводишь. Это истинный крест!
Старики и старухи обрадованно вскинулись навстречу Оле и Вере.
– Доченьки, Христос вас спаси, не побрезговали! – затараторила уже выпившая Ворониха. – К картошечке горяченькой поспели!
Пришлось садиться. Забулькало в низкие граненые стаканчики.
– Выпейте, доченьки, – уговаривала Ворониха. – Не страшно это, доченьки, не страшно. А дедке вашему радостно… Он щас смотрит на нас оттедова и ручонками своими работящими всплескивает… И бабуся ваша с ним рядком, страдалица… Она ж никуда… Дожидалася прихода, чтоб теперь уже отправляться в дальний путь.
У Оли, хоть она и не притронулась к стаканчику, в голове зашумело. Дикость разговора ошеломила. Что это? Что это? Куда она попала? Вера же сидела с какой-то умилительно-скорбной улыбкой и трясла головой, будто понимала всю эту чушь. И стаканчик пригубила.
– Вы, доченьки, не сумлевайтесь, – продолжала Ворониха, – и на девять ден посидим, и на сорок… И могилку обиходим, пока вы памятник не поставите… Как у людей… Что ж человек за всю свою жизнь камня на грудь не заработал?… А у Михалыча вон дети какие качественные… Москвичи… И внучечки не побрезговали – зашли птички-молодички…
Ворониху явно разбирало.
– Дедушка дом продал, – тихо сказала Вера. – Я хотела спросить…
Старики тут же развеселились. Дом и дед – это была беспроигрышная при любом разговоре тема. Что там хочет спросить эта его внучка, спросит… Но допрежь ей надо рассказать то, что никто, кроме них, не знает.
– С этим домом, доча, один смех… Печку видели? Он же как думал?… Четыре стенки у печки – четыре тепла, значит… А у него все тепло – в трубу… Как Михалыч топит – дымовая завеса над нами всеми… Как в войну… Он без большого ума был, ваш дед, царство ему небесное… В смысле строительства, конечно… А цветной окон – кому нужен? На его веранде вечером аж страшно бывало. Как у дьявола в кабинете.
– А ты в ем был, в дьяволовом кабинете?
– И ты будешь… Тебя уже совсем скоро туды пригласят… На собеседование. Опять же комнаты… Две выше, две ниже… Какое ж удобство для хозяйки? Прыг-прыг… Прыг-прыг… Козой…
– Зойка теперь коза, растрясет мяса… Ей пользительно…
Они могли говорить про это бесконечно. У Оли гудело в голове – у-у-у! Оказалось, это «у-у-у» есть на самом деле. Какой-то пьяненький старик изображает сквозняк и ветер в дедовском доме.
– А денег мы не нашли, – вдруг тихо сказала Вера. – Где-то же они должны быть…
– Тоись как? – тонко закричала Ворониха. – Самолично знаю, как они всю продажу через нотариуса оформляли. «Детям, – говорит, – наследство… Володечке, говорит, и Наташе… Мне, говорит, моей пенсии выше головы… Я животное не ем…» И где ж они? Деньги эти американские.
Старики вмиг протрезвели. Захлопали крыльями.
– У Зойки надо спросить! У Зойки. Рядышком жила… Люди! Это ж торговая сеть! Она ж тебя споймает и придушит! – Ворониха от гнева даже пузыри изо рта пустила. – Зовем милицию! Надо со всем разобраться.
– Какая милиция? – испугалась Вера.
Стук-стук-стук – билось в голове у Оли. Оказалось, это хлопали двери. Старики выскакивали на улицу.
– Не надо! – кричала Вера. – Не надо!
Но с этим ничего нельзя было поделать. Они уже бежали по улице. Откуда-то возник молоденький полуодетый милиционер, от него остро пахло борщом с чесноком, и он ладонью аккуратно закрывал рот, смущаясь и вида, и запаха.
– Караул, Коля, караул! – кричала ему Ворониха. – Михалыча-то грабанули…
– Так он же помер? – хрипло спросил Коля. – Или нет?
– Помер! Помер! А где деньги? За дом? А? Скажи-ка, где? Определенно торговая сеть поработала…
Они бежали, громко кричали, и уже из домов выскакивали люди, и уже кто-то оказался с пожарным багром, и уже отделился от людей и повис в воздухе существующий независимо крик: «Михалыча грабанули! Торговая сеть!!!»
– Господи, – взмолилась Вера, – ничего мне не надо. – И добавила, остановившись, не зная, откуда всплыли у нее в памяти эти слова: – Во веки веков и присно… Надо их остановить! Ужас какой!
У Оли же по-прежнему стучало в голове. И в носу стоял почему-то запах той водки, что ей налили и уговаривали выпить. Будто запах побежал за ней и настиг, и буравил сейчас ноздри, и от этого тяжело, молотом стучало в затылке.
Они примчались к дедовскому дому. Продавщица Зойка стояла с ведром на гипотенузной доске, ведущей на террасу, и смотрела, как двор ее полонили люди. Видимо, лицо ее было устроено так, что могло ничего не выражать, даже в случае крайнего удивления. Во всяком случае, она сейчас смотрела так, будто толпа стариков с милиционером появляется на ее подворье регулярно и это для нее дело житейское.
– Скажи, Зойка, – закричала тонким голосом Ворониха, – ты, случаем, не знаешь, куда делись Михалычевы деньги за дом?
Эдакий монумент с ведром молчал.
– Ты тут одна была, когда он помер. Единолично! – продолжала верещать Ворониха. – С тебя и спрос!
Со стороны это выглядело смешно и глупо. Старики, выпившие, шумливые. С багром. Прикрывающий рот милиционер, который все норовил отойти со своим запахом дальше от Веры и Оли, а Вера – наоборот – все норовила к нему приблизиться как к некоей разумно-официальной величине. И бормотала как заведенная:
– Не надо, не надо, пожалуйста, не надо.
И вся тянула, тянула куда-то, как на поводке, Олю.
Зойка же продолжала стоять незыблемо. Кажется, она даже не моргнула ни разу.
И неизвестно, чем бы это все кончилось, если бы из времянки стремительно не выскочили Игорь и Максим, увидевшие все в окошко.
– Что случилось? – спросил Игорь.
– Деньги, – ответила именно ему Зойка.
Кажется, Игорь сразу все понял.
– Извините, – решительно сказал он всем. – Извините. Мы сами во всем разберемся. Сами… Честное слово, не надо общественности.
– Вот именно. – Зойка, громыхая ведром, ушла в дом.
– Тоись как? – гневно не понимала Ворониха. – А где ж они, родимые, потом и кровью заработанные? Да она ж, страдалица, бабуся ваша, за всю свою распоганую жизнь ничего вкусного не съела, потому что все шло на кирпич да на доски. Это ж только говорится, что раз покойник, то хороший человек… Михалыч был зараза, гад с проклятущим этим домом…
– Перестаньте, Евдокия Федоровна, – попытался урезонить сквозь ладошку милиционер. – Не говорите чего не надо…
И снова пришлось вмешиваться Игорю. Он сказал как-то хорошо, тепло:
– Да будет ему земля пухом, какой бы он ни был… Спасибо вам за все… А деньги? Может, их и не было? Разрешите мы сами… Разберемся…
Дернулась Вера, но смолчала.
Ворониха стояла с раскрытым ртом.
– Дык… Дык… – хотела она что-то сказать.
Милиционер же тихонечко поворачивал стариков, и они поворачивались, потому что Игорь смотрел так, как смотрит человек, которому нельзя не подчиниться.
Зойка же стояла в дверном проеме и следила, как они все уходят, потом посмотрела на Игоря и засмеялась низким басом.
Так неожиданен был этот смех, что Оля вдруг вся на нем сосредоточилась. И смех уже растаял, а в ней он все звучал, и вообще все вокруг казалось преувеличенным. Большим, чем должно было быть. Этот прилипший к ней запах водки… Эта хлюпающе-булькающая шумливая Ворониха… Огромная бело-розовая милицейская ладонь, прикрывающая рот. И теперь вот басовитый смех продавщицы. «Я очень впечатлительная», – подумала Оля.
Они вернулись во времянку, где уже нечего было делать. Поезд уходил через три часа, до станции тридцать минут неторопливым шагом. Раньше думали – поужинают в вокзальном ресторане перед отъездом. Сейчас об этом забыли. Сидели опустошенные и усталые.
– Значит, деньги тю-тю, – засмеялся Максим. – Наверное, старик отправил их в фонд мира… Святое дело, между прочим, ничего не скажешь…
– Самое смешное, – устало заметила Вера, – что они наверняка где-то здесь… Но мне уже все равно…
– Почему это тебе все равно? – спросил Игорь. – Что за катаклизм с тобой приключился?
– Ну еще какое-нибудь слово придумай, – засмеялась Вера. – Катаклизм… Знаешь, когда идут за деньгами с багром… Это впечатляет… Выясняется, что ты так не можешь… Все! Все! – закричала она. – Пусть мать сама приезжает и разбирается! Все! Ничего мне не надо! Ничего!
– Давайте я поищу, – вдруг предложила Оля. – Я ведь не искала…
– Перестань, – рассердился Игорь.
– Нет, почему? – Оля почувствовала что-то вроде вдохновения. – Деньги Вере нужны на самом деле, мы же все-таки наследники, так что…
Она решительно обвела глазами комнату, разделенную печкой на две половины.
– Давайте думать по науке, – сказала она серьезно. – На шифоньер заглядывали?
И Оля влезла на старенький венский стул.
– Да смотрели там, смотрели! – недовольно поморщился Игорь. – Одни пустые коробки.
– А я помню эту, – обрадовалась Оля. – Бабушка приезжала. И мы ей подарили. – Она держала в руках черную в красный горошек коробку от леденцового монпансье. Пыльная крышка была захватана руками.
– Это наши следы? – серьезно спросила Оля.
– Наши! Наши! – ответил Игорь. – Эркюль Пуаро…
Оля подвигала туда-сюда пустые коробки из-под печенья, конфет.
– Фу! – сказала она, глядя на мгновенно почерневшие руки. – Грязное это, оказывается, дело.
И прыгнула со стула на старый дощатый пол времянки. Одна доска провалилась вниз, и Оля чуть не упала. Хорошо, что рядом был Игорь. Пришлось за него ухватиться. Да так неловко, прямо за красивый пушистый свитер. Грязными руками за нежнейший голубой цвет.
Оля испуганно воскликнула: «Ой!» – и тут же отпрянула, а когда отпрянула, увидела побледневшее лицо Игоря и вдруг поняла, что под свитером что-то было, в это что-то она и уперлась рукой, и Игорь от этого побледнел, а не оттого, что у нее руки пыльные. И сейчас он смотрел на нее строго, как-то понуждающе, а тут еще застучало в затылке и опять все стало увеличиваться, и она сказала, глядя на Игоря:
– А что у тебя под свитером?
Вера ничего не слышала. С той минуты, как она «похоронила» мечту о деньгах, она как бы возвращалась издалека… И сейчас в этой старенькой квартирке она вдруг стала радоваться и умиляться предметам, памятным по редким приездам к дедушке и бабушке.