Прошел час после этого боя. И еще один час. Зорко следили за зеленым домом наблюдатели. Но там — полнейшая тишина. И невозможно было понять, что это значило: действительно ли немцы покинули зеленый дом, или это хитро задуманная западня?
Тем временем Наумов вызвал сержанта Павлова.
За время сталинградских боев (особенно при захвате дома военторга и вылазке во вражеский тыл) командир роты в полной мере оценил сержанта. Павлов действовал смело и решительно, он был напорист, но осмотрителен, не подвергал людей ненужному риску, не делал ни шагу зря, наобум, и люди шли за ним уверенно, без оглядки. Сержант вполне заслужил, чтобы именно ему, а не кому-нибудь другому в роте поручали самые сложные и опасные боевые задания. В последние дни седьмая рота сильно поредела. Почти никого не осталось в строю и от стрелкового отделения, которым командовал Павлов. Товарищи в шутку называли его «генералом без армии».
— Как, Павлов, надоело без дела ходить? — подмигнул Наумов. — Работенка есть…
Павлов сразу почувствовал, что предвидится новое «настоящее дело» — так в роте называли рискованные боевые задания. Недаром шутит командир роты, недаром улыбается — сержанту уже хорошо знакома его хитрая усмешка. И Павлов ответил в тон командиру:
— Готов, товарищ командир роты, поработать. Оплата как будет: сдельная или повременная?
— Пожалуй, повременная. А может случиться, что и аккордная, — раз и навсегда… Там видно будет, — сказал Наумов и уже серьезно спросил:
— Знаете зеленый дом на площади?
Кто же в роте не знал этого дома? А Павлов даже побывал в нем.
И он рассказал командиру роты и про подвал и про то, как обещал его обитателям «прогнать ирода».
— Придется сходить туда еще раз, — сказал Наумов. — После боя там что-то тихо стало… Непонятно. Комбат приказал разведать. Дело для тебя, Павлов, самое подходящее. Бери людей сколько надо и действуй. Не впервой. Да поторопись, пока луны нет…
Так вот она, «работенка»!
Павлов попросил себе в помощь только троих. Прежде всего Александрова и Черноголова. Здорово действовали они тогда в тылу у врага. А третьим — Глущенко, с которым Павлов подружился еще за Волгой.
Обычная подготовка: вычищен автомат, все лишнее из карманов долой. Вот только табаку и спичек не забыть. И уж, конечно, дисков, гранат побольше.
К назначенному часу на разрушенной мельнице появился Жуков. Он решил лично проводить разведчиков.
Как всегда, комбата сопровождал связной Формусатов — кряжистый парень с добродушным лицом в рябинках.
Формусатов стал дружить с Павловым еще с той горестной весны, когда приходилось отступать из-под Харькова. За время скитаний он полюбил Павлова — колхозного паренька с характерным новгородским говорком. Бывало долгими солнечными днями, отсиживаясь в каком-нибудь заброшенном сарае, они не спеша рассказывали друг другу о себе, о мирной жизни.
Павлов вспоминал родной Валдай, детские и школьные годы…
Припомнилось ему, как много лет назад в помещении правления колхоза кто-то повесил осоавиахимовский плакат об авиации.
Ребята подолгу глядели на плакат, и в их воображении рисовались волнующие картины… Вот они совершают героические перелеты куда-нибудь далеко-далеко — на край света; вот они спасают затерявшихся в северных льдах участников полярных экспедиций… Слава о героях разносится по всей стране… Но они скромны, они готовятся к новым, еще более удивительным перелетам… И лишь выбрав свободный денек, навещают своих односельчан. Серебристая машина, распластав огромные крылья, делает над Крестовой несколько приветственных кругов. К восхищению детворы, самолет садится на выгоне, и летчики виртуозно подруливают прямо к дверям своей старой школы…
А вскоре по деревне пронесся слух, что на Валдае появился какой-то диковинный самолет без всякого мотора. Ребята постарше и порасторопнее растолковали «недомеркам», что это планер.
Вот с той поры и завладело Павловым неодолимое стремление летать. Когда пришла пора идти в армию, призывная комиссия уважила его просьбу и направила в авиацию. Казалось, сбылась мечта: молодой боец прибыл в авиационное соединение и уже видел себя за штурвалом боевой машины. Но вышло совсем иначе. Он попал в хозяйственный взвод.
Однажды Павлов неохотно, но все же рассказал Формусатову о нелепом происшествии, в результате которого отменили его назначение в школу младших авиаспециалистов.
— Тогда мы, молодые солдаты, проходили карантин на авиабазе и усиленно занимались строевой подготовкой. И был во взводе один парень, который все время ступал не в ногу. Я шел как раз за ним. Несколько раз я негромко говорил ему, чтоб он сменил ногу, и всякий раз только получал замечания за разговоры в строю. А в очередной перебранке сам не заметил, как с ходу наступил ему на ногу. Он как заорет: «Павлов толкается!» — и так сильно заковылял, что сержанту пришлось удалить его из строя. А меня за недисциплинированность направили не в школу, а на склад вещевого снабжения.
Этот рассказ сильно развеселил тогда Авагимова и Формусатова. Впоследствии, если Павлов спорил о чем-нибудь, они не упускали случая подтрунить над ним, напомнить, чем окончилась для него перебранка в строю…
Провожая друга в опасную разведку к зеленому дому, Формусатов по какой-то странной ассоциации вспомнил рассказанное тогда в степи. И вдруг почувствовал, что его охватывает тревога за товарища; ему страстно захотелось быть рядом с Павловым, чтобы в трудную минуту оберегать его, как он оберегает комбата…
Заместитель командира третьего батальона капитан А. Е. Жуков (справа) и адъютант батальона старший лейтенант И. С. Соловьев.
Фото С. Лоскутова.
Одна за другой взвиваются четыре красные ракеты. В не умолкающий ни на минуту гул вливаются новые раскаты. Это артиллерийский огонь. Под его прикрытием разведчики отправляются в неведомое.
Проходят долгие тридцать минут.
Немцы, потревоженные внезапным артиллерийским налетом, усиливают активность. Теперь пулеметные очереди почти не смолкают. Учащаются разрывы мин. Стоит такой грохот, что трудно разобраться, откуда ведется стрельба, и уже совсем невозможно понять, что происходит в зеленом доме. Не те ли четверо разведчиков ведут бой?
Проходит еще полчаса томительного ожидания. Беспокойство, овладевшее Формусатовым, нарастает.
— Разрешите мне, товарищ капитан! — возбужденно говорит он.
— Тебя только там недоставало, — хмуро отвечает Жуков.
В небе повисает очередная ракета. Медленно опускается она над площадью, озаряя все вокруг. На какие-то секунды хорошо видны темные глазницы окон дома, настежь раскрытые двери подъезда, через который разведчики намеревались проникнуть в дом.
Нет. Прежде чем посылать туда подкрепление, надо разобраться. Связной от Павлова должен появиться с минуты на минуту. Он обязательно появится, если только…
Но Жуков отбросил от себя тревожную мысль.
ГЛАВА ВОСЬМАЯДОМ ЗАНЯТ!
Первым пополз Александров. Небольшой, плотный, он как бы вдавился в землю, слился с нею. Метрах в десяти за ним ползли Павлов и Черноголов, еще дальше — Глущенко. Самый старший из всех, он не уступал товарищам в проворстве и выносливости.
Вот и разрушенный сарай — бывший мельничный склад. Павлов приказал Глущенко укрыться в этих развалинах и смотреть в оба: сейчас они трое поползут дальше, и, возможно, немцы откроют по ним огонь.
— Тогда дуй в роту за подкреплением. Понятно?
Но противник огня не открыл. Дом черной громадой одиноко высился над пустынной площадью, пугая своим подозрительным безмолвием.
Стоял теплый сухой вечер. Посвистывали пули, заставляя разведчиков теснее прижиматься к земле.
К первому подъезду все трое добрались благополучно. Вскоре к ним присоединился Глущенко.
— Теперь — не медлить!
На тишину в таком доме полагаться нельзя. Тогда, в военторге, тоже было тихо. А не действуй в тот раз младший лейтенант Заболотный умело и с оглядкой — кто знает, как обернулась бы встреча с тремя гитлеровцами.
Маленький отряд разделился. Александров и Глущенко остались на лестничной клетке: один наблюдал за подъездами и площадью, другой был наготове на случай если противник вдруг появится сверху. Павлов и Черноголов проскользнули в раскрытые настежь двери первого этажа.
Пусто.
Тогда они стали осторожно спускаться в подвал. Павлов помнил, что внизу, за поворотом, в конце узкого коридора должна быть дверь.
Кромешная тьма. Спертый, отдающий гнилью воздух. А вот и вход. Дверь слегка приоткрыта. Сквозь узкую щель пробивается тоненький луч света. Слышатся детские голоса.
Павлов заглянул в щель.
В глубине подвала — длинный стол. Вокруг него на стульях, едва освещенные мерцающим каганцом, понурые, неподвижные фигуры.
Дверь скрипнула, и люди испуганно поднялись. В потемках не разобрать, кто вошел. Видно только, что вооруженные.
«Вот оно», — оборвалось сердце… С того момента, как Лида принесла страшную новость, никто не находил себе места. Немцы, правда, в подвале не появлялись, но их с ужасом ждали вот уже третьи сутки.
— Здравствуйте, граждане! — бодро сказал Павлов.
Все в подвале облегченно вздохнули. Раздались удивленные и радостные вопросы:
— Откуда вы взялись? Как сюда попали?
— А так просто и попали. Гуляли по бульвару, дружок и говорит: зайдем к добрым знакомим на огонек.
— Небось пришел сказать, что ирода прогнали? — послышался из угла скрипучий голос Михаила Павловича.
Павлов всмотрелся и узнал старого знакомого: у стола сидел сухонький старичок с острой седенькой бородкой. Он один не поднялся навстречу вошедшим.
— Возможно, папаша, и так…
Теперь и старик узнал Павлова и встал:
— Не похоже на то, сынок… Ну, раз пришли — садитесь. Чайку согреем.
— С большим удовольствием, папаша, да вот беда — не время чаевничать. Вы скажите нам лучше, где немцы? Были тут?
— Все никак не найдешь их, сынок? А ты их наверху поищи, их там полно. А здесь не было, не заходили.