«Возможно, — подумала Барбара, — именно сейчас с ним можно как-то справиться».
— Не думаю, — сказала она, — что сегодня Фрэнсис с тобой согласилась бы. С тем, что ты пьешь и что много лет шантажируешь Лору. Она наверняка осудила бы и то, что ты сейчас делаешь с моим мужем…
В лице Фернана проявилось презрение.
— Ах, Барбара! Какой дешевый трюк… Ты думаешь, что обведешь меня вокруг пальца таким элементарным способом? Я ожидал от тебя больше психологического чутья и больше стиля…
— Я сделала попытку.
— Непревзойденную по неуклюжести. Создается впечатление, что тебя совсем не интересует то, что я говорю. Может быть, лишь в той степени, чтобы ты могла с помощью моих высказываний строить козни. В остальном тебе все безразлично.
Ее нервы были на пределе. В ней закипала ярость. Проклятый ублюдок! Он был прав, ее это не интересовало. Пусть он прибережет свои речи для кого-нибудь другого. Барбара поняла, что сейчас разревется — от усталости, от напряжения, от страха.
Она завыла так неожиданно, что Фернан вздрогнул.
— Нет! — закричала она. — Ты прав! Мне плевать, что ты чувствовал к Фрэнсис или к кому-то еще! Все эти размышления о твоем прошлом мне безразличны! Меня тошнит от всех этих сентиментальных признаний, как ты тут сидел и слушал ее… А дальше ты, конечно, начнешь рассказывать о своей тяжелой юности и о том, как было нелегко с матерью, которая так тосковала по родине, и с отцом, который по возрасту годился тебе в деды и чье сердце всю жизнь принадлежало другой женщине! И о том, насколько мрачно все это было, этот Дейлвью, в котором, как я поняла, целые поколения жителей жили в депрессии и страдали алкоголизмом! И что здесь ты искал и нашел свою родину, в Уэстхилле и у Фрэнсис Грей, которая стала для тебя воплощением силы и надежности и дала тебе то, что ты нигде больше не смог получить и за что ты ее любил и нуждался в ней… И еще ты расскажешь мне, что именно поэтому при любых обстоятельствах хотел бы получить Уэстхилл. И что не жадность и не одержимость, а твоя любовь заставляет тебя желать того, что когда-то принадлежало Фрэнсис. И я могу сказать тебе только одно: все это не интересует меня ни в малейшей степени, так как рядом лежит мой муж, мужчина, которого я люблю, и он тяжело ранен, а я хочу, чтобы он выжил! Ты понимаешь? Я хочу, чтобы он жил!
Слезы полились по ее лицу, но Барбара их не замечала. Она плакала навзрыд, пока ее силы не иссякли. И не сопротивлялась, когда Фернан заключил ее в свои объятия.
— Ты понимаешь меня, — прошептал он. — Даже если говоришь, что это тебя не интересует, ты понимаешь меня. После Фрэнсис ты единственный человек, который меня понимает. Ты такая же сильная, как она, Барбара… И очень красивая…
Ей хотелось ему сказать, какой слабой она чувствует себя в этот момент, настолько слабой, что позволила ему себя обнять и уткнуться лицом в его плечо. Он был врагом — и все же достаточно ранимым и противоречивым человеком, чтобы не вызывать в ней ненависть. Ей казалось, что она уже ничего больше не может испытывать — ничего, кроме бесконечного изнеможения.
Фернан снова и снова гладил ее по волосам и шептал ей слова, которые ускользали от ее понимания; но для нее уже не имело какого-либо значения, понимает она что-то или нет. Она хотела только уснуть и когда-нибудь проснуться, чтобы убедиться в том, что это был долгий, сумбурный сон…
Барбара устало подняла голову. Она что-то услышала. Что-то помимо тихого, нежного голоса возле ее уха. Дверь. Шаги.
Она очнулась. Это не было пробуждением, которого она жаждала, или пробуждением, которое избавляет от дурного сна. Сон был реальностью, и она была частью его.
Шаги приблизились. Медленные, неуверенные шаги. Бесконечно тяжелые. Кто-то, облаченный в темную одежду, нетвердой походкой вошел в гостиную.
Лора…
— Лора! — закричала Барбара, и ее тело, тяжело и вяло лежавшее на руках Фернана, резко выпрямилось.
Лора едва держалась на ногах. Шевеля губами, словно хотела что-то сказать, но не в силах произнести ни единого звука, она направилась к креслу, в котором сидел Фернан и ждал Барбару, но было похоже, что у нее едва хватит сил до него дойти. Она могла в любой момент упасть.
Фернан отпустил Барбару и повернулся. У него было такое лицо, будто он увидел привидение.
— Лора! Как вы здесь оказались? Откуда вы?
Лора снова зашевелила посиневшими губами — и опять не смогла вымолвить ни единого слова.
Фернан окончательно пришел в себя. Резким голосом он повторил вопрос:
— Я хочу знать, откуда вы так внезапно появились!
Лора опустилась в кресло, с трудом переводя дыхание. Ее попытки хоть что-то произнести выглядели пугающе.
Фернан теперь стоял спиной к Барбаре, и та мгновенно схватила тяжелую металлическую раму. На сей раз металл не показался ей таким холодным, как сначала, а принял тепло ее рук.
Она не медлила, не ждала, пока сомнения парализуют ее. Это мгновение было ее единственным шансом. Единственным шансом, который был у Ральфа…
Она подняла руки и с размаху нанесла удар. Тяжелая позолоченная рама обрушилась на затылок Фернана. Стекло треснуло. Казалось, что Фернан хочет повернуться к ней, и в течение пары страшных секунд Барбара подумала, что ее удар был слишком слабым, слишком нерешительным, как у Ральфа в тот первый день, когда он хотел разрубить полено в сарае. Но потом Фернан остановился, тихо выдохнул и рухнул навзничь. Как в замедленном режиме, он упал на пол и замер.
Барбара поставила сломанную раму с изображением улыбающейся Фрэнсис Грей рядом с телефоном.
— Лора, — сказала она, — я сейчас же займусь вами. И Ральфом. И еще я должна вызвать врача. Но сначала мне нужно оттащить Фернана в кухню и запереть его там. Вы ведь понимаете, да? Потом я сразу окажусь в вашем распоряжении.
Лора опять зашевелила губами, и после двух неудачных попыток у нее наконец получилось.
— Вы не могли бы сделать мне чашку чая? — попросила она.
Среда, 1 января 1997 года
Три женщины сидели в кухне Уэстхилла и завтракали. Было раннее утро; горизонт на востоке светился нежным розовым сиянием, обещая солнечный день. Над покрытыми ледяной коркой, заснеженными полями еще лежали тени, но вскоре просторы будут сверкать и искриться, отражая солнечный свет в тысячах мельчайших кристаллов.
Лора предложила пригласить бедную, испуганную Лилиан Ли на Новый год в Уэстхилл, и Барбара согласилась, хотя сначала немного колебалась, потому что чувствовала себя неловко по отношению к этой женщине. Потом она все-таки убедила себя, что Лилиан все равно не поймет, общаясь с ней, что у нее было что-то с Фернаном. А кроме того, сейчас неподходящее время для пустых размышлений. Слишком много всего случилось. Жизнь каждого из них вышла из колеи, а важность и ничтожность событий перераспределились.
В полночь они чокнулись шампанским, и Лилиан заплакала, а Лора впала в эйфорию, потому что позвонила Марджори и пожелала сестре счастливого Нового года.
— Она никогда раньше этого не делала! Она вообще никогда раньше в новогоднюю ночь не дожидалась полуночи, и уж тем более не тратила деньги на междугородний звонок!
…Лора провела два дня в больнице на обследовании; врачи диагностировали переохлаждение, полное переутомление и тяжелые нарушения сердечного ритма. Они хотели оставить ее в больнице минимум на неделю, но Лора непременно хотела вернуться на Новый год домой — и так долго за это боролась, что главный врач наконец уступил.
— Какие аргументы я могу еще привести, чтобы переубедить вас? — спросил он. — Семидесятилетнюю женщину, которая проделала такой путь через сильнейшие заносы, уже ничто не сможет остановить.
Лора после этого удивительного признания на время потеряла дар речи.
Ральфа все же не удалось забрать домой. Он должен был еще несколько недель оставаться в больнице; о возвращении в Германию пока тоже нечего было и думать. Кроме тяжелого сотрясения мозга, у него был двойной перелом основания черепа. Врачи сказали, что Ральфу чрезвычайно повезло. Падение было серьезным, и оно могло бы легко убить его.
Барбара собиралась на Новый год остаться с мужем в больнице, но 31 декабря из Германии неожиданно приехала его мать, которой Барбара была вынуждена сообщить о произошедших событиях. Та не отходила от постели сына и постоянно ссорилась с Барбарой, потому что именно ее винила в этом несчастье. Ральф довольно плохо себя чувствовал и слишком мучился болями, чтобы вмешиваться в конфликт матери и жены. Наконец Барбара отступила. У них с Ральфом будет еще достаточно времени, чтобы поговорить и подумать. Пока же можно уступить место этой ведьме.
Фернан сидел в следственном изоляторе. У него не оказалось никаких повреждений, кроме шишки на затылке. Барбара была рада этому. Она хотела всего лишь вывести его из строя, а не проломить ему череп. И ей это удалось. Барбара не испытывала к нему никаких мстительных чувств, хотя он едва не убил Ральфа. Из всего, что произошло, в ней проросла странная готовность понять и простить. Возможно, потому, что она слишком хорошо знала истории всех участвовавших в этих событиях лиц. Барбара считала, что тяжело осуждать человека, если каким-то, пусть даже абстрактным, образом можно понять причины его поступков.
…В это утро они являли собой странную картину — три женщины, которых на первый взгляд ничто не объединяло и которые волею судеб собрались за этим столом.
Барбара, конечно, выглядела привлекательно и безупречно. Она тщательно нанесла макияж, волосы ее блестели; окружающим должно было быть видно, что эта женщина держит себя и ситуацию под контролем, и недавние события не задели ее внутренний мир. Это был ее образ, и то, что он не соответствовал действительности, оставалось ее тайной. Барбара считала, что вполне имеет право на тайну.
Лилиан казалась женщиной, мир которой рухнул, — и в ее случае то был не образ, а реальность. Она все еще до конца не понимала, как все между собой взаимосвязано, хотя Лора пыталась ей все объяснить. За последние годы она стала выглядеть заметно старше своих лет, но теперь, казалось, постарела еще больше. Она не знала, что делать. Если Фернана лишат свободы, то что будет с ней? Лилиан не имела представления, как управлять Дейлвью, и не разбиралась в имущественных отношениях. Так как в течение всего своего брака она занималась лишь тем, что робко крутилась вокруг Фернана, пытаясь угадать его настроение, чтобы при определенных обстоятельствах вовремя спрятаться в безопасном месте, Лилиан забыла, как надо жить. Ее мир ограничивался только мужем, его пьянством и внезапными приступами ярости. Все остальное поблекло до неузнаваемости. Внезапно она столкнулась с потребностями и неотложными делами, о существовании которых давно и думать забыла. Она уклонялась от этого, как лошадь от неожиданно появившегося высокого препятствия. Пока же просто погрузилась в слезы и панику. Может быть, если Лилиан достаточно поплачет, подумала Барбара, то поймет, что судьба дает ей прекрасную возможность начать новую жизнь…