«Что мне делать, если я серьезно заболею, — спрашивала она себя, — если у меня будет воспаление легких? Помогут мне или оставят замерзать?»
У нее постоянно стучали зубы, от холода или от температуры, Фрэнсис не знала. Она старалась сохранять спокойствие и не разбудить других — если те вообще спали.
Фрэнсис поплотнее укуталась в одеяла и с завистью подумала, что Памеле и Хелен лучше, чем другим: они, по крайней мере, могут согреться друг от друга.
В какой-то момент, когда за окном еще было совершенно темно, в камере неожиданно включилась лампа, и все помещение в одно мгновение наполнилось отвратительным ярким светом. Одновременно по всему зданию стали раздаваться различные звуки: открывающиеся и закрывающиеся двери, дребезжащая посуда, голоса, крики, звенящие ключи…
Женщины приподнялись на кроватях. Памела и Люси были заспанными; остальные, как и Фрэнсис, похоже, вообще не спали. У Фрэнсис, когда она стала выбираться из своей постели, возникло ощущение, будто ей в голову вонзили сотню иголок. Волосы высохли, но наверняка выглядели как спутанные заросли.
В ледяной камере, разумеется, не высохло ни одно платье. Оказалось, что это очень неприятно — надевать влажную одежду, — и все решили, что было бы гораздо лучше, если б они накануне вообще ее не снимали. Им принесли таз с холодной водой. Женщины умылись и помогли друг другу хоть немного привести в порядок волосы. У них не было ни щетки, ни расчески, поэтому прошло немало времени, пока завершилась эта процедура. Потом они сели на нижние кровати и стали ждать, замерзшие и невыспавшиеся.
Через некоторое время появилась надзирательница, оказавшаяся более приятной, чем та, с кем они имели дело накануне. Она принесла завтрак, оказавшийся, к удивлению Фрэнсис, более обильным, чем она ожидала. Он состоял из кофе, достаточного количества хлеба, масла и джема. Надзирательница поставила поднос в угол и снова исчезла. У Люси жадно заблестели глаза, и она хотела тут же встать с кровати. Но Памела усадила ее обратно.
— Нет! — сказала она энергично.
Все посмотрели на нее. Только Кэролайн сразу кивнула.
— Вы правы, Памела, — сказала она. — Мы должны отреагировать на наш арест так, как это делают и всегда делали наши соратницы.
— Голодовка, — сказала Фрэнсис.
Памела посмотрела на других.
— Согласны? — Вопрос был формальностью; кроме того, он звучал как приказ. Все молча выразили свое согласие.
— Один-два дня будет тяжело, — предупредила Кэролайн, — но мы должны это выдержать. Возможно, они вскоре нас отпустят.
— Каждая может позволить себе сейчас немного кофе, — решила Памела, — но это всё. Больше мы не примем никакой еды.
Горячий кофе повысил жизненный тонус женщин. Пока Фрэнсис маленькими глотками пила кофе, она неожиданно вспомнила, что рассказывала ей Элис о голодовке, в которой она сама принимала участие; в итоге заключенных стали кормить принудительно. Как сказала Элис, это было самое ужасное, что когда-либо с ней происходило.
Фрэнсис впервые подвергли принудительному питанию на четвертый день после ареста. Она, как и сокамерницы, оставалась стойкой, хотя им в камеру приносили весьма пристойную еду. После того как ее уносили, маленькое помещение еще долго хранило различные ароматы съестного. Фрэнсис не была уверена, выдержала бы она это одна, но рядом с другими у нее не оставалось выбора. Странным образом голодание далось наиболее тяжело вовсе не полной Люси, хотя та частенько причитала, а энергичной Памеле. Казалось, она с каждым часом становилась все бледнее и была вынуждена часто неожиданно садиться, так как у нее темнело в глазах; два раза она даже внезапно падала, как поваленное дерево. Фрэнсис пыталась уговорить ее съесть как минимум немного супа, поскольку соль помогла бы стабилизировать кровообращение, но Памела наотрез отказалась и с утра до вечера продолжала бороться со своими обмороками.
— Ты психопатка! — сказала надзирательница, крепкая особа, с которой они столкнулись в первый вечер. — Все вы психопатки. Вскоре увидите, к чему это приведет… Бог мой, как можно быть такими идиотками! — Она взяла поднос с нетронутой едой, и женщины посмотрели ей вслед голодными глазами.
Хотя Фрэнсис иногда казалось, что ее желудок на ощупь напоминает болезненную впадину, холод досаждал ей значительно больше, чем чувство голода. У девушки и без того не было особого аппетита, но ее состояние ухудшилось; Фрэнсис постоянно лихорадило, и от этого она еще больше мерзла. Каждую минуту, днем и ночью, ее била дрожь, и подчас она боялась, что ее мечта о горячей ванне — это всего лишь иллюзия; но как сильно, как страстно она об этом мечтала…
Четырех дней в ужасной, исключительной обстановке хватило ей, чтобы взглянуть на свою прежнюю жизнь другими глазами и с совершенно не привычной до сего времени благодарностью. Большой уютный дом, красивая комната, чистая сухая одежда, неограниченное количество еды и напитков; если она была больна, ее мать и бабушка заботились о ней, заваривали для нее травяной чай, проводили с ней время и постоянно спрашивали о ее самочувствии. Еще никогда никто не обращался с ней так дерзко и грубо, как эти надзирательницы, — никто в семье, никто в ненавистной школе, и уж тем более Джон.
Любая мысль о нем причиняла ей боль. Она побоялась пропустить в жизни что-то важное, если б согласилась выйти за него замуж, не использовав свои иные возможности. Но теперь поняла, что существуют возможности, о которых лучше вообще не знать. Впервые жизнь показала ей свое поистине уродливое лицо, состоявшее из холода и голода, из крошечной камеры, жесткой постели, зловонного ведра в углу, из мучительно тесного совместного проживания с четырьмя другими женщинами, с которыми ее связывала общая идея и больше ничего; но для того, чтобы двадцать четыре часа в сутки сидеть друг на друге, одной общей идеи было слишком мало. И именно в отношении того, что касалось этой идеи, Фрэнсис часто мучили сомнения. Нет, не с точки зрения содержания — но тем не менее она задавалась вопросом, насколько сильно ее в действительности это увлекает. Она чувствовала себя как человек, которому в голову пришла мысль, он обдумал ее и нашел удачной. Но сердце эта мысль не затронула, и даже нынешняя сложная ситуация не могла ей помочь. Со всем, что с ней происходило, она должна была справляться самостоятельно, своим собственным умом, и никакой внутренний огонь не смог бы помочь ей преодолеть это. Иногда ее мучил вопрос, была ли она способна на настоящую страсть; страсть по отношению к человеку или идеалу. В Элис она всегда чувствовала что-то от этой страстной силы, и в Памеле тоже обнаружила что-то подобное. Памела жила ради своей борьбы. При необходимости она была готова за это умереть.
Памела была первой, кого они забрали, чтобы подвергнуть принудительному кормлению. Когда ее привели назад в камеру, выглядела она жутко; у нее были искусанные до крови, совершенно распухшие губы, багровые пятна на запястьях и лодыжках, за которые ее привязывали. Надзирательницы тяжело дышали, когда ввели ее в камеру, и сказали, что еще никто и никогда так не сопротивлялся. Сама Памела ничего не могла рассказать. Из-за резинового шланга, который ей вводили в желудок, у нее так болело горло, что она не могла вымолвить ни слова.
Потом настала очередь Фрэнсис.
Все это время она надеялась на то, что уже окажется на свободе, прежде чем это коснется и ее. Она была убеждена, что ее семья уже давно попыталась привести в действие все возможные рычаги, чтобы помочь ей. Возможно, что они нашли даже кого-то, кто мог засвидетельствовать, что она не бросала камень. Ее, правда, смущало, что еще никто не пришел, но Памела считала, что в данный момент это, скорее всего, запрещено; было произведено так много задержаний, что режим в тюрьме сбился.
В полдень за ней пришли двое высоких мускулистых парней, которых, видимо, отряжали именно для такого рода работы. Это была реакция на мощный протест, который проявили суфражетки. Старший из них спросил Фрэнсис, не предпочтет ли она прекратить свою голодовку и избавить всех их — и прежде всего саму себя — от предстоящей процедуры, но Фрэнсис ответила отказом. Ей было смешно представить, как эти двое крепких мужчин подхватят ее с обеих сторон за руки, будто опасаясь, что она в любой момент может сбежать или напасть на них. У нее была температура, она совершенно обессилела от голода и болезни, и совершенно точно в данный момент не представляла собой никакой серьезной угрозы.
— Желаю тебе выстоять! — крикнула ей вслед Кэролайн. — Это неприятно, но от этого не умирают.
От страха у Фрэнсис обмякли колени. Она задавалась вопросом, как ее угораздило попасть в такое страшное положение. Пришлось собрать всю свою энергию, чтобы не спасовать и не попросить своих провожатых вернуться и не пообещать им, что она будет есть добровольно.
«Я должна это выдержать, — сказала она себе. — Элис выдержала, и Памела тоже. Я не хочу оказаться сломленной».
По темной лестнице со стертыми ступенями они спустились в подвал здания тюрьмы и пошли по длинному узкому коридору, по обеим сторонам которого, справа и слева, располагались закрытые стальные двери. Совершенно подавленная, Фрэнсис спрашивала себя, что скрывается за этими дверями.
В конце коридора одна стальная дверь была открыта, и они вошли в пустое квадратное помещение без окон, в котором не было ничего, кроме одного дряхлого стула.
— Садитесь, — сказал один из мужчин.
Фрэнсис опустилась на стул. Этот путь по коридору дался ей непросто. Она поняла, что больна серьезнее, чем думала. Ей казалось, что над головой у нее купол, заглушающий все звуки вокруг, и это вводило Фрэнсис в состояние притупленности и оцепенения.
Она знала, что не сможет сопротивляться. У нее вообще не было на это сил. Ее единственный акт сопротивления заключался в том, что она отказалась прекратить голодовку. Во всем остальном придется покориться судьбе.
Мужчины всё еще стояли рядом с ней как часовые. Обращаясь к Фрэнсис, они пытались говорить на мало-мальски понятном английском, но между собой использовали такой странный диалект, что Фрэнсис едва что-то понимала. Впрочем, она даже и не пыталась что-то понять — просто надеялась, что все быстро закончится.