— Джон и Фрэнсис… — пропищала Марджори.
Эти два имени и то, как она это сказала, сулили нечто более страшное, чем если бы была произнесена полная фраза. В комнате повисло мрачное предчувствие и ужасающее подозрение. Виктория еще больше побледнела, если такое вообще было возможно. Аделина открыла рот, но тут же закрыла его. Лора сделала огромные глаза.
— Он прижался к ней, — продолжала Марджори, — а потом сказал… он сказал, что любит ее… я не могла в это поверить… — Она посмотрела на Викторию, у которой в глазах стояли слезы. — Он ведь был вашим мужем, Виктория.
Фрэнсис быстрыми шагами подошла к ней и ударила ее сначала по одной, а потом по другой щеке. Кто-то вскрикнул. Свет над столом задрожал и погас.
На следующий день Марджори сказала, что она при любых обстоятельствах хочет вернуться к отцу в Лондон, и Фрэнсис подтвердила, что это отличная идея.
— Тебе нет смысла оставаться с нами, Марджори. Мы не сможем ужиться друг с другом.
— Значит, вы вышвыриваете меня, — сказала Марджори, хотя сама минутой раньше объявила о своем отъезде. — Я вынуждена уехать, поскольку видела то, что не должна была видеть.
— Мне кажется, ты сама хочешь уехать. Разве ты не хотела этого с самого начала?
— Разумеется. И я очень рада, что вы тоже наконец это поняли.
Лора, которая сидела на кровати и лицо которой было серым, как дождливый день за окном, издала жалобный звук.
— Не выгоняйте нас, Фрэнсис! У нас есть только вы!
Марджори повернулась и гневно посмотрела на сестру.
— У нас есть еще отец, не забывай это! Наша мама погибла, но отец жив, и он…
— Он не сможет о нас заботиться, Марджори, — тихо сказала Лора.
— Ты можешь здесь остаться! Ты ведь так любишь все здесь! И наконец, ты всегда себя прекрасно вела — если не считать твоих ночных кулинарных оргий…
— Марджори! — резко сказала Фрэнсис. — Ты можешь оставить свои колкости при себе. Между нами все предельно ясно, не так ли?
— Все ясно, — подтвердила Марджори.
Лора всхлипнула.
— Перестань плакать, — приказала Фрэнсис.
Она чувствовала себя измотанной и раздраженной. К тому же ее мучили угрызения совести; внутренний голос подсказывал ей, что она не должна потакать желанию Марджори. Но одновременно не чувствовала ни малейшей потребности в том, чтобы упрашивать девочку остаться. Напротив. Для нее стало бы облегчением, если б ее не было рядом.
— Я не могу отсюда уехать, — плакала Лора. — Не могу. Не могу!
— Ты можешь жить здесь, сколько захочешь, Лора, — сказала Фрэнсис.
— Но мне нельзя отпускать Марджори одну!
— Очень даже можно, — холодно ответила Марджори. — Я великолепно справлюсь, не беспокойся! — Она повернулась к Фрэнсис: — Каждый здесь считает, что вы меня выгоняете. Это выглядит как признание вины. Так, как будто я действительно попала в точку. Как говорится, — она по-взрослому нахмурила лоб, — на воре и шапка горит!
— Не ломай себе над этим голову. Лучше подумай хорошенько, чего ты хочешь. Ты действительно намерена вернуться к отцу?
— Да. И если вы скажете «нет», я убегу.
— Тогда собирай свои вещи. Завтра утром мы поедем в Лондон.
— Я поеду в Лондон одна.
— Нет, этого ты не сделаешь. Твоя мать передала мне ответственность за тебя, и поэтому я уж точно не позволю тебе разъезжать в одиночку. Я должна передать тебя или твоему отцу, или миссис Паркер из ведомства по делам несовершеннолетних, и только после этого моя миссия будет выполнена. — Фрэнсис повернулась и вышла из комнаты, чувствуя на своей спине ненавидящий взгляд Марджори и слыша плач Лоры.
Внизу на лестнице стояла Аделина. На ее лице отразилось возмущение.
— Вы не должны так поступать, мисс Грей! Вы не можете позволить ребенку уехать!
— Она хочет уехать. Это ее право — принимать решение, если она хочет жить у отца.
— Она слишком мала для таких решений. Она ведь говорит это только из злобы и упрямства! Ее отец — непутевый человек. Ее мать наверняка не хотела бы, чтобы…
— Я предпочитаю отвезти ее к отцу, пока она действительно не сбежала и не оказалась в опасности. Вот так. И теперь я больше ничего не хочу об этом слышать. — Фрэнсис глубоко вздохнула. — Где Виктория?
— Она не завтракала. Наверное, еще в своей комнате.
Аделина была воплощением недовольства. Ее сильно раздражало, что бедная маленькая Вики опять страдает. Да и судьба Марджори, похоже, тоже ее занимала. «До меня же, — рассерженно подумала Фрэнсис, — никому нет дела!»
— Я буду в столовой, — сказала она. — Мне надо заняться бухгалтерией, потому что именно мне вверено руководство фермой, и я не могу посвящать столько времени семейным драмам.
Она заняла комнату на весь день — разложила на столе бумаги, книги и журналы и вынудила остальных обедать в кухне. Сама же так и не появилась, полностью погрузившись в работу, и лишь несколько раз просила Аделину приготовить ей кофе. При этом даже ни разу не подняла глаз, когда старая женщина с подносом в руках входила в столовую. На улице беспрерывно шел дождь. Гроза, прошедшая накануне, покончила с продолжавшейся целую неделю духотой. Через открытые окна в комнату струился свежий влажный воздух.
Ближе к вечеру появилась Лора с распухшими от слез глазами. Она страдала от чувства раздвоенности, так как, с одной стороны, считала, что должна уехать вместе с Марджори, а с другой — сходила с ума от страха, что расстанется с Уэстхиллом.
— Фрэнсис, вы не могли бы еще раз поговорить с ней по-хорошему? — попросила она. — Марджори уже укладывает свои вещи. Она моя младшая сестра, и я не могу бросить ее на произвол судьбы.
— Она не такая беспомощная, как ты думаешь, — сказала Фрэнсис. — Она прекрасно справляется. И ей с самого начала здесь не нравилось. Возможно, ей будет гораздо лучше в каком-то другом месте.
— Я ее не понимаю! Ведь этот дом — единственная родина, которая у нас есть!
— Это ты так воспринимаешь, Лора. Марджори никогда так не считала.
— Вы очень на нее разозлились, да?
— Ах, Лора… сейчас речь совсем не об этом. — Фрэнсис отложила в сторону карандаш и потерла глаза, которые резало от перенапряжения. — Конечно, я на нее зла. Но прежде всего я боюсь, что может случиться еще что-нибудь, если я уговорю ее остаться. Марджори с самого начала была настроена против Уэстхилла. Я не знаю, почему, но она никогда не хотела здесь жить, и ее злоба была направлена против нас всех. Все это не имеет никакого смысла. В конце концов, человека нельзя заставить делать что-то, чего он не хочет, а если все же попытаться — то все для всех пойдет наперекосяк. Марджори не один раз грозилась убежать, в последний раз — сегодня утром. Возможно, она это сделает. И что будет тогда? Просто… — Фрэнсис откинулась на спинку стула, — просто у меня больше нет никакого желания постоянно думать о том, что произойдет дальше. Эта ответственность для меня слишком велика. Попытайся это понять.
Лора, кивнув, вытерла тыльной стороной руки слезы.
— Но я ведь могу остаться? — спросила она еще раз.
— Это не вопрос. Разумеется. Ты все здесь всегда так любила, верно?
— Я люблю все это и сейчас, — серьезно ответила Лора, — я люблю этот дом и землю больше, чем свою сестру. Иначе никогда не отпустила бы ее одну. — Она повернулась и вышла из комнаты.
Для Лоры это было непривычно драматичным заявлением, которое чрезвычайно удивило Фрэнсис. Но у нее не было времени задумываться над этим, так как, едва девочка вышла, появилась Виктория. Фрэнсис предположила, что она стояла под дверью и ждала, когда уйдет Лора. Она не была заплаканной, что было редкостью для женщины, у которой слезы всегда были очень близко; напротив, казалась очень спокойной. И напрямик перешла к делу.
— Ты отправляешь девочку? Из этого я могу сделать вывод, что то, о чем она говорила вчера вечером, правда?
— Я ее не отправляю. Она сама хочет уехать.
— И тебе это очень кстати, не правда ли? По крайней мере, что-то не похоже, чтобы ты пыталась уговорить ее остаться.
— Есть целый ряд причин, по которым, на мой взгляд, будет лучше, если Марджори уедет.
Глаза Виктории сузились.
— Что у тебя с Джоном?
— Ничего.
— Ничего? Значит, Марджори все выдумала?
— Нет. Но тем не менее ничего нет. Джон приехал ко мне, чтобы кое-что сообщить мне, и в какой-то момент мы оба ударились в воспоминания о прошлом. Может быть, повлияла гроза, которая уже висела в воздухе, я не знаю…
— Ваше «прошлое» было уже давным-давно.
— Именно. Поэтому оно вообще не играет никакой роли.
Виктория взялась за спинку стула. Складки, пролегшие от уголков ее рта к подбородку, в этот день были особенно заметны.
— Иногда я спрашивала себя, — сказала она, — смогла ли ты это когда-либо преодолеть. Ты и Джон ведь были единым целым. Неразделимым. А потом ты уезжаешь, и он женится на твоей сестре… Тогда я не слишком много об этом задумывалась. Я была так влюблена… Так счастлива… Мне никогда не пришло бы в голову сомневаться в чем-то или в ком-то.
«Конечно, нет, — подумала Фрэнсис, — сомневаться ты не способна».
Заметив, что сестра выжидающе смотрит на нее, она спросила не задумываясь:
— Господи, к чему это сейчас? Что ты хочешь услышать?
— Это было для тебя тяжелым ударом? Приехать сюда и увидеть нас с Джоном женихом и невестой?
Фрэнсис вздрогнула — и поняла, что сделала бесстрастное лицо на одну секунду позже, чем надо. Это было видно по выражению глаз Виктории. Сестра все поняла. Она спросила, было ли это для нее тяжелым ударом. Ответ можно было прочитать в глазах Фрэнсис: это был удар, который жег ее до сегодняшнего дня. Он оставался таким же болезненным, как и в первый день.
— Да, — ответила Фрэнсис, так как в этот момент не могла сказать ничего другого. — Да, это был тяжелый удар. И он остается таким же и сегодня.
Сестры посмотрели друг на друга в упор: Виктория — удивленно, потому что она не ожидала услышать честный ответ, а Фрэнсис — выжидающе.