– Он… он ведь жив?
После длительной паузы она сказала:
– Нет.
Терри опустил голову. Почему-то он предчувствовал этот ответ, известие не столько поразило его, сколько повергло в оцепенение.
– Вот черт, – сказал он и с силой выдохнул. – Знаете, я всегда думал… иногда я спрашивал себя, неужели он так кончит.
– Как – так? – немного резко спросила Клео.
– Убьет себя.
– Я не сказала, что он убил себя.
– Не сказали, но ведь так оно и произошло? (Она молча смотрела перед собой.) Вы знаете почему? (Молчание.) Как?
– Думаю, все дело в женщине, – сказала она медленно, с усилием, едва внятно. – В женщине, которую он безумно любил. А насчет того как… – Она сняла очки, потерла глаза и быстро, на одном дыхании, закончила: – Однажды ночью он врезался на своей машине в стену. Где-то в Южном Лондоне. Ни записки, ни прощания, ничего.
– Бедный Роберт, – пробормотал Терри и погрузился в беспомощное молчание.
Он знал, что разговор или воспоминание когда-нибудь пробудит в нем какое-то чувство, некие остатки горя или жалости, но сейчас его взгляд, устремленный к горизонту, не выражал ровным счетом ничего. Пологий солнечный луч пробился сквозь облако, Терри поразила игра света на поверхности воды, и перед глазами его вдруг промелькнуло мимолетное видение: автомобиль Роберта, несущийся навстречу стене в конце тупика где-то в Южном Лондоне, белой и сверкающей в свете фар. Возможно, в этот миг в голове Роберта мелькнуло далекое воспоминание об их дружбе, слабый проблеск памяти…
– Когда это случилось? – спросил наконец Терри.
– Восемь лет назад.
– А вы к тому времени давно его знали?
– Нет. Мы встретились всего за несколько месяцев до того.
– Наверное, то было необычайное событие, – сказал Терри, пытаясь – и ради себя, и ради Клео – внести в разговор более веселую ноту. – После стольких лет встретить своего близнеца, свою вторую половину, своего двойника. Должно быть, вам тогда было… двадцать шесть, двадцать семь?…
Он затих: на террасу торопливо вышла Лорна с сообщением для доктора Мэдисон.
– У нас в приемной какая-то странная девушка. Я пыталась с ней поговорить, но она твердит, что ей нужно видеть лично вас.
– Что ей надо?
– Она хочет провести здесь ночь. Объяснила, что разговаривает во сне и это ее очень тревожит.
– Кто ее направил?
– Думаю, что никто. Она из местных, обратилась сюда наобум.
– Так отправьте ее домой. Сюда никто не поступает без направления.
– Я ей так и сказала. – Лорна помолчала и добавила: – Но ведь у нас есть свободная спальня.
– Это ничего не меняет, – сказала доктор Мэдисон.
– Да, но эта девушка… – нерешительно продолжала Лорна, – она говорит, что недавно встретила вас, вы дали ей свою визитную карточку и сказали, что она может сюда прийти.
Клео вспомнила молодую женщину, которая сидела рядом с ней на скамейке в тот день, когда она вернулась из отпуска. Сейчас, оглядываясь назад, она думала, что было опрометчиво давать визитку, но тогда она решила, что девушка, скорее всего, сразу же ее выбросит. Клео одновременно и радовалась приходу девушки, и немного злилась, оттого что у той хватило наглости прийти без предупреждения.
– А еще она просила передать вам ее имя, – сказала Лорна.
– Имя?
– Да. И очень настаивала.
Клео нахмурилась.
– Не могу себе представить зачем. Но все равно, как же ее зовут?
– Язык – это предатель, двойной агент, который без предупреждения, под пологом ночи просачивается через границы. Снегопадом в чужой стране он скрывает формы и очертания действительности под туманной белизной. Хромоногий пес, который никогда не может выполнить то, о чем мы его просим. Имбирное печенье, которое слишком долго вымачивали в чае наших надежд, медленно размываемое в ничто. Язык – это исчезнувший континент.
Рассел Уоттс внушительно оглядел аудиторию. Похоже, он их заинтриговал. Доктор Херриот и профессор Коул сидели в креслах по обе стороны от его кровати; доктор Дадден устроился на самой кровати – как и доктор Майерс, который, собственно, выдвинул идею неформального семинара.
– Это какая-то нелепость, – сказал Майерс за обедом. – Мы, пять выдающихся психиатров-практиков, собрались вместе и резвимся с мармеладными фигурками и ершиками для чистки курительных трубок.
И он предложил собраться вечером в чьей-нибудь комнате и провести семинар по какой-нибудь важной теме, связанной с их практикой. Рассел Уоттс тут же пригласил всех к себе и предложил прочесть им работу, которую он собирался на следующей неделе представить на парижской конференции психоаналитиков школы Лакана. Работа называлась «Случай Сары Т., или Глаза „Я“».
Четверо остальных приняли приглашение с различной степенью готовности. Наименьший энтузиазм выказала доктор Херриот. Без особой охоты согласился и профессор Коул, который опять пребывал не в лучшем настроении. Перед самым ужином профессор позвонил в свою больницу и узнал, что пациента-шизофреника не только выписали, но уже отправили в его муниципальную квартиру в Денмарк-Хилл, где, насколько знал профессор, за ним некому присматривать. Эта тревожная новость терзала его, он не питал особого благорасположения к докладу Рассела Уоттса. Всю свою жизнь он проработал в известной лондонской клинике и с подозрением относился к самозваным открывателям новых путей – да еще с сомнительным профессиональным статусом. Этих обстоятельств да характерного для англичанина скептицизма в отношении методологии Лакана было вполне достаточно, чтобы глаза профессора воинственно поблескивали.
– Это рассказ, – продолжал Рассел Уоттс читать с экрана ноутбука, – о языке и об играх, в которые с нами играет язык, о том, как язык действует в сговоре с бессознательным, о нечестивом союзе между языком, бессознательным и идеями невротического ума.
Молодую женщину Сару Т. направили ко мне для проведения психотерапевтического лечения. Ее врач считал, что она находится на грани нервного срыва. Брак Сары рушился, ее недавно уволили с работы, где она занимала должность учителя младших классов. Она плохо спала, и это, в свою очередь, мешало выспаться ее мужу, что усугубляло напряженность в их отношениях. Она подозревала его в неверности.
На первом сеансе Сара рассказала, как потеряла работу. Утомленная хроническим недосыпанием, она задремала во время урока. Через несколько минут в класс неожиданно вошел директор и обнаружил, что она крепко спит, а класс буянит. Этот случай впоследствии и привел к увольнению. Как выяснилось, имели место и другие схожие прецеденты. Сара доверяла двум своим ученикам, которые будили ее, когда она засыпала. Но в последний раз школьники решили воспользоваться случаем и дать возможность классу насладиться бесконтрольным отдыхом. Я спросил, рассказала ли она об этом директору, и Сара ответила отрицательно. «Я боялась, что администрация их раздавит», – сказала она. Весьма примечательная фраза, подумал я, но, естественно, воздержался от комментария. Как изящно выразился Лакан: «Мы должны признать: дело не в том, что аналитик ничего не знает, а в том, что не он является субъектом своего знания. И потому он не может высказывать то, что знает».
На втором сеансе, по прошествии, быть может, пяти-шести минут, Сара погрузилась в глубокий сон, который длился до окончания консультации. Еще более интересно другое обстоятельство – когда она проснулась, то, судя по всему, находилась под стойким впечатлением, будто в течение прошедшего часа мы вели оживленную беседу. Я был вынужден спросить себя, действительно ли эта беседа ей приснилась? Для выводов время еще не пришло, поэтому я решил укрепить Сару в этом поразительном заблуждении, взяв с нее плату за весь шестидесятиминутный сеанс.
На протяжении последующих встреч беседы крутились вокруг трех основных тем: сны Сары, распад ее брака и история ее сексуальных отношений.
Сны Сары подразделялись на два вида, четко отличающихся друг от друга. Во многих из них не было ничего фантастического – в основе этих снов лежала реальность и самые обыденные, зачастую бытовые подробности. Но, несмотря на свою обыденность, подробности были очень яркими, и Сара с трудом могла отличить события сна от событий яви. Я попросил ее привести пример, и она рассказала, как однажды заснула во время работы над корректурой статьи для одного журнала и ей приснилось, будто она «сняла» одну сноску, хотя на самом деле этого не сделала. Сара рассказала, к каким неприятным последствиям привел этот сон, но меня интересовали не столько последствия, сколько выбор многозначного глагола «снять», который, как вы, наверное, в курсе, может означать знакомство с потенциальным возлюбленным, своего рода прелюдию к половому акту, а если вспомнить терминологию снайперов, то и акт убийства.
С другой стороны, Сару посещали причудливые, фантастические сны, граничащие с кошмарами. В этих снах присутствовали ящерицы, змеи и особенно лягушки.
«Вы боитесь лягушек?» – спросил я ее однажды.
«Наверное, – ответила Сара. – Они мне кажутся отвратительными, и в то же время мне их жалко».
«Почему такое сложное чувство?» – спросил я.
«Все дело в их глазах, – сказала она. – Мне не нравятся их выпученные глаза. Из-за них лягушки кажутся одновременно уродливыми и беззащитными».
Она описала странное происшествие, случившееся в ее студенческие годы. На вечеринке по поводу окончания учебы один студент развлекал компанию непристойным анекдотом о лягушке, совершавшей фелляцию. Сара сказала, что он описал лягушку во всех подробностях, а когда подошел к «ударной фразе», Сара засмеялась вместе с остальной компанией, но внезапно потеряла контроль над собой и погрузилась в своего рода обморок. Я вновь воздержался от комментариев, хотя из этого происшествия однозначно следовало заключение…
– Разумеется, Сара страдала нарколепсией, – сказал профессор Коул.
Рассел Уоттс удивленно посмотрел на него:
– Простите?