Дом Солнц — страница 3 из 28

Однажды я узнала страшный секрет моей матери и нашего дома. Случилось это после очередной встречи с мальчишкой. Его я теперь любила и ненавидела, как темную сторону своей души. Минуло уже года полтора с тех пор, как я посвятила его в тайны Палатиала.

Мальчишка стал графом Мордексом. Произошло это в несколько этапов, каждый из которых занял целый день игры. Сперва мальчишка вжился в роль королевского гонца, который стал шпионом и якобы узнал, где скрывается чародей Калидрий. Гонца впустили в Черный Замок после тщательной проверки, убедившись, что он не вооружен. Так мальчишка встретился с Мордексом, но вжиться в его роль сумел не сразу. Правила игры оказались мудреными, мы постигали их методом проб и ошибок. Например, выяснилось, что роли можно менять лишь на равноценные, то есть без скачков в общественном положении. Из крестьянина не перейти в короли, даже если король преклонит колена и поцелует ему руку. Зато из крестьянина можно переселиться в кузнеца, потом в оружейника, потом в командира королевской гвардии и так далее, шаг за шагом к верхушке. Иногда не получалось доиграть в одной роли, а в следующий раз начать в другой, но запрет вытекал из замысловатого сюжета самой игры. Легкой и стремительной она не была, но каждый этап полностью раскрывал перед нами очередного персонажа, и мы не скучали. Зачастую новая роль занимала настолько, что становилось трудно придерживаться плана, разработанного тремя-четырьмя этапами и персонажами ранее. Сама я с ролью принцессы почти не разлучалась – лишь изредка вселялась в придворных, чтобы убедиться: заговор против нее никто не строит. Когда вычислила вероятную предательницу – служанку, брата которой казнили за браконьерство, я отправила ее на допрос к главному инквизитору. Служанка не выдержала пыток и умерла, не успев сознаться в коварном замысле, но я в ее виновности не усомнилась.

Я уже поняла, что в массовое производство Палатиал не запустят. Единственной партией так и останется десяток экземпляров, в том числе и мой. Подробности я слышала редко, в основном от мальчишки, но поняла, что Палатиал негативно влияет на своих маленьких владельцев. Дети переносили в реальность воспоминания своих персонажей, перенимали их черты, хотя при выходе из портала Палатиал должен стирать временные нервные состояния. У меня так и получалось: в Палатиале принцесса казалась реальнее моих реальных знакомых, ведь я вживалась в ее роль. Но стоило вернуться из зеленого куба в игровую, она блекла и теряла жизненную силу, превращаясь в книжную иллюстрацию. Ее воспоминания во время игры становились моими, а в реальности таяли как сон, который наутро забываешь. Я помнила достижения и промахи принцессы, помнила свою задачу и текущую игровую ситуацию, но стоило покинуть зеленую комнату – Палатиал превращался в банальный кукольный домик.

Синдикат-производитель защитил себя от судебных разбирательств, связанных с использованием Палатиала. Прежде чем получить пробный экземпляр, каждая семья подписала отказ от претензий. Но при массовом производстве такое невозможно: Палатиал попадет в миллионы домов Золотого Часа. Даже если галлюцинации начнутся у нескольких детей, синдикату конец.

В итоге разработку игры приостановили. Синдикат попытался вернуть экспериментальную партию, но собрать все Палатиалы не удалось. Их маленькие хозяева впали в зависимость от игры и не желали расставаться с фантастическим миром. Лишь отдельные семьи позволили демонтировать Палатиал – большинство утаило игрушку, тем более что синдикат не стремился затевать судебные тяжбы.

– Ты знаешь, что его сделали для войны? – однажды, когда мы возвращались через портал в игровую, спросил мальчишка.

– Кого «его»?

– Игрушку твою, Палатиал. – Мальчишка до сих пор напоминал графа Мордекса. В его голосе звучала надменность куда сильнее обычного желания уесть и подначить. – Его сделали для солдат вроде клонированных твоей семьей. Солдаты попадали в Палатиал и набирались воспоминаний о войне, хотя их только создали. На настоящую бойню они отправлялись подготовленными, словно прошли целый боевой путь.

О Вспышке я слышала мало – эту тему энциклокуб почти не освещал, – но достаточно, чтобы понимать: чародеи и фрейлины значительной роли в войне не играют.

– Вспышка случилась в космосе, – напомнила я. – Там нет ни замков, ни дворцов.

Мальчишка закатил глаза:

– Разве это важно? Мелкие детали синдикат откорректировал в самый последний момент. При солдатах Палатиал и назывался иначе. Через портал они попадали не в сказку, а в Солнечную систему, на Золотой Час с кораблями и Малыми Мирами. Сказочный антураж добавили после войны, чтобы превратить тренажер в игрушку и снова на нем заработать. Говорят, с ним всегда были проблемы – солдаты застревали в игре, не помнили, кто они и откуда. Думаю, этот глюк синдикат исправил.

– Я тебе не верю. Последняя война была ужасна, поэтому о ней не говорят.

– «Не говорят» не значит «не зарабатывают». Видела роботов, которые спускаются со мной по трапу? Сними верхний глянцевый слой – это будут те же роботы, которых моя семья поставляла на войну.

Роботы до сих пор меня пугали. Во сне я порой неслась по извилистым зеркальным коридорам нашего дома, а одноколесное плосколицее чудище следом. Оно не отставало – какое там! – постепенно меня нагоняло. Пусть Вспышка останется в прошлом, на страницах истории. Незачем ей влиять на настоящее, незачем стучаться в окно и требовать внимания.

– Клонов сейчас нет, – заявила я. – Только мои няни.

– Рабский труд на Золотом Часе запрещен. Отец говорит, что за время перемирия ваша семейка свои фокусы не забыла. Понадобятся клоны – вмиг производство наладите. – Мальчишка еще не вышел из образа графа Мордекса и злорадно добавил: – Это довело твою мамашу до ручки, и она благополучно свихнулась. Неужели ты не в курсе?

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – моими устами отчеканила принцесса.

– Твоя мать жива, но повредилась умом. От тебя это скрывают?

– Мама больна.

– Ты ведь никогда ее не видела? Никогда не говорила с ней напрямую?

– Я постоянно разговариваю с ней.

– Ты разговариваешь с экранами – вроде того, который поздоровался со мной, когда я сошел с шаттла. На экране не твоя мать, а образ, составленный устройством, которое наблюдает за ней с тех пор, как она была девочкой, и якобы способно смоделировать ее поведение.

– Ты просто вредничаешь.

– Не вредничаю, а хочу тебя просветить. Поэтому у вас дом такой: твоя мать постоянно требует, чтобы его ломали и отстраивали снова. Она свихнулась, думает, что ее преследуют и хотят наказать за прошлые делишки. Не веришь мне, спроси любого, кто за тобой присматривает.

– Ты изменился, – отметила я. – С тех пор как попал в Палатиал, ты больше похож на графа, чем… – Тут я наверняка назвала имя, но сейчас его не упомню.

С бельведера я наблюдала, как шаттл взлетает, поднимает шасси и уносится в красноватую дымку Золотого Часа, навстречу Малым Мирам.

Проводив гостя, я отправилась задавать нелегкие вопросы.

То, что мама больна и не в состоянии принимать гостей, даже собственную дочь, я знала всегда. Для меня это было непреложной истиной, вроде того, что я Абигейл Джентиан, Горечавка, а не девочка из другой семьи, живущей в другом конце Солнечной системы. Я разговаривала с мамой с самого раннего детства и всегда чувствовала ее любовь и гордость за меня.

«Абигейл Джентиан, Горечавка моя, ты девочка особенная. Тебя ждут великие дела».

Мама внушала, что я особенная, что чудеса Вселенной для меня одной. Другие тянутся за ними, но достать смогу я одна. Вживую я маму не видела, но считала мудрой и доброй, щедрой на любовь и нежность.

И вот мне говорят, что мама безумна и думает лишь, как бы спастись от своих мнимых преследователей или хоть на время их запутать. Если я существовала для нее, то только как точка, как ничтожная ворсинка пестрого ковра ее эгоцентризма.

С того дня все изменилось.

Я отправилась к мадам Кляйнфельтер. Она сидела за столом, вокруг которого парили графики работы слуг и клон-нянь. Когда я подошла, она перемещала блоки заданий светящимся стилусом и постукивала им по губам, обдумывая очередное масштабное изменение.

– В чем дело, Абигейл? – спросила мадам Кляйнфельтер. Она явно надеялась, что я наиграюсь с Палатиалом и устану.

– Моя мама безумна?

Мадам Кляйнфельтер закрыла графики и отложила стилус.

– Это мальчик? – спросила она, назвав его по имени или по фамилии. – Он тебе сказал?

– Так это правда?

– Ты знаешь, что твоя мама нездорова, но, как и я, ежедневно общаешься с ней через экраны. Она кажется безумной?

– Вообще-то, нет, но…

– Разве она не любит тебя и постоянно об этом не говорит?

– Говорит, но…

– Что «но», Абигейл?

– На экранах впрямь моя мама? – спросила я, памятуя о словах мальчишки. – Или образ, смоделированный устройством, которое хорошо ее знает?

– Зачем экранам показывать образ, а не твою маму? – искренне удивилась мадам Кляйнфельтер.

– Не знаю. Почему я не могу с ней увидеться?

– Потому что она сильно больна и должна находиться в изоляции, пока не вылечится. А она вылечится, дай срок. Пока же она вынуждена находиться в стерильности и общаться через экраны.

– Не верю! Моя мама свихнулась. Что-то довело ее до ручки.

– Ах, Абигейл, ты не сама это придумала, а повторяешь за противным… – Мадам Кляйнфельтер прикусила язык, чтобы не выругаться. – До ручки твою мать ничто не довело. Она… с проблемами не справилась, только и всего.

– Из-за нее у нас такой дом?

Наверное, до этого вопроса мадам Кляйнфельтер надеялась, что я проглочу ее увещевания и уйду, но тут аж в лице изменилась. В ее глазах я пересекла Рубикон, не между детством и отрочеством – для этого время еще не настало, – а между этапами детства. Ребенок может знать о смерти, боли и безумии и оставаться ребенком.

– Я думала, ты спросишь об этом года через два, – посетовала наставница.

– Нет, сейчас скажите! – потребовала я так дерзко, что сама удивилась.

– Тогда пойдем со мной. Только, Абигейл, ты об этом пожалеешь. Тебя ждет потрясение, которое не рассеется, как после игры в Палатиале. Это тяжело ранит душу, и ты пронесешь эту рану через всю жизнь. Зачем страдать уже сейчас, если можно подарить себе еще пару лет счастливого неведения? Ну так? Сейчас или потом?

– Сейчас, конечно сейчас.

Мадам Кляйнфельтер отвела меня в закрытое крыло дома, где держали мою мать. Так я узнала все, что наставница и другие взрослые хотели сообщить мне, когда я немного повзрослею. Мальчишка не врал – моя мама впрямь повредилась умом. Рассудок она потеряла от стыда и чувства вины за то, что творили ее прекрасные клоны, и за то, что в отместку творили с ними.

Без клонов, которых так искусно создавала моя семья, Вспышка пошла бы совершенно по иному сценарию. Сторона, которую мы снабжали, либо использовала бы тех же боевых роботов, что противник, либо капитулировала бы на унизительных условиях. Вместо этого мы создавали им полчища свеженьких солдат с опытом и закалкой ветеранов – хоть сейчас на передовую. Вспышка закончилась быстро, многомиллионное население Золотого Часа почти не пострадало, зато в других системах жертвы были огромными. В разгар военных действий никто не задумывался, что клоны не просто искусственный интеллект в органической оболочке, не просто начинка для скафандров и боевых кораблей и не просто современный аналог голубей, которых тысячи лет назад превращали в радиоуправляемые бомбы.

Пока шла война, мама сохраняла внешнюю твердость духа, а когда пересчитали погибших, раскаяние подточило ее хрупкое психическое здоровье. Она задумалась о том, сколько жизней создала и погубила наша семья. Иные клоны просуществовали какие-то месяцы или даже недели, а воевали с уверенностью, что за их плечами целая жизнь. Они считали себя полноценными людьми.

Чувство вины приняло извращенно-болезненную форму – мама утверждала, что ее преследуют души погибших, что они хотят отомстить за ущербную жизнь, которую она им уготовила. Чистейшее безумие, но в мамином сознании оно укоренилось прочно. Лечить ее приглашали лучших психиатров Золотого Часа, только каждое новое вмешательство лишь усугубляло мамино состояние. Ей разобрали мозг, будто дорогую сложную головоломку, тщательно отполировали все части и снова собрали воедино. Ей насадили ложные воспоминания, а связанные с войной пытались стереть – пусть, мол, успокоится.

Ничего не помогало.

Мадам Кляйнфельтер привела меня в комнату с выгнутой стеной и ставнями на окнах. Она опустила рычаг и велела встать рядом с ней. Так я увидела палату, в которой жила моя мать.

Держали маму в контейнере с солоноватой розовой жидкостью. Меня заранее предупредили: в саму палату заходить нельзя, чтобы не нарушить строгую стерильность. Теперь я увидела, зачем она нужна. Верхушку черепа у мамы срезали, бесстыдно обнажив блестящий розово-серый мозг. Извилистую массу так утыкали зондами и электродами, что она напоминала игольницу. Целая связка проводов тянулась по стенке контейнера к тележке с продолговатыми устройствами. В палате дежурили три техника в зеленой форме, поразительно похожие на тех, что устанавливали Палатиал. Размещались они на невысокой платформе, при необходимости могли дотянуться до приборов на контейнере, следили за парящими дисплеями и переговаривались вполголоса, как все доктора. Их губы шевелились под тонкими марлевыми масками. Периодически мама дергала ногами или руками, но на это техники внимания не обращали.

– Твоя мать живет так уже тридцать лет, – объявила мадам Кляйнфельтер. – Смотреть на нее тяжело, но ей не больно. Терзают ее лишь собственные фантазии. У твоей мамы есть дни прогресса и дни регресса. В хорошие она разговаривает более-менее нормально. Полностью фантазии не исчезают даже тогда, но она сосредоточивается, обсуждает семейные дела и политику, планирует дальнейшее переустройство дома.

– А сегодня у нее прогресс или регресс?

– Сегодня пограничное состояние. Она в своих фантазиях – сражается с призраками, а с нами говорить не может.

– Расскажите мне про дом.

– Твоя мать вбила себе в голову, что знает, как спастись от призраков. Здесь, в глубине дома, она относительно спокойна. В боковое крыло она не осмелилась бы войти, даже если бы могла. Там, по ее мнению, слишком опасно. По мере развития психоза твоя мама пряталась все дальше и дальше от внешнего мира. Теперь ее мир здесь. Сперва он сузился до нескольких комнат, потом до этой палаты, потом до контейнера. Только твоей маме не хватило и этого. Она придумала барьеры, которые задержат призраков и собьют их с толку. Так появились коридоры, ведущие никуда или к своему же началу; невидимые призракам лестницы; бесчисленные зеркала, которые собьют ее мучителей с толку; двери, за которыми стена. Разумеется, не достаточно и этого. Призраки умны и изобретательны, они не оставят попыток прорваться к твоей маме. Дом следует постоянно модернизировать, чтобы мучители не освоились с планировкой. Нужно расширять его, нужно возводить новые крылья и башни, а существующие почаще перестраивать, сооружать лабиринты и ловушки. Главное – не останавливаться. Пока в доме идут перемены, твоя мать цепляется за остатки разума, пусть даже лишь в дни прогресса. Если прервать обновления, если она поймет, что призракам дали дорогу, ей не сохранить и этих жалких остатков здравомыслия. Мы навсегда ее потеряем. – Мадам Кляйнфельтер взяла меня за руку. Ладони у нее были крупные, шершавые. – Надежда еще есть. Специалисты верят, что твою маму удастся вернуть к жизни. Поэтому мы потакаем ее желаниям и наш дом такой. Поэтому тебе пришлось расти в необычных условиях, которые пугают и расстраивают многих детей. А ты выдержала. Абигейл, ты умница, мы тобой гордимся. Все, включая твою маму.

– Она поймет, что я ее навестила?

– Твоя мама понимает все. Дом напичкан камерами – они в каждом коридоре, у каждой двери. Они подведены к ее мозгу, только следит твоя мама не за нами.

– За призраками, – догадалась я.

– Да. Твоя мама улавливает малейшее изменение в игре света и теней. Если возбуждается, значит она якобы что-то увидела.

– Она сейчас что-то увидела.

– Абигейл, призраков не существует. Они плод ее больного воображения, запомни.

– Я же не дура! – фыркнула я, а потом задумалась, почему одни комнаты слуги любят, а другие – нет. Почему в некоторых тихих закутках никто и минуты лишней не задерживается? Если дело не в призраках, может, через камеры невидимым нервно-паралитическим газом сочится больное воображение моей матери? – Хватит, насмотрелась, – заявила я.

– Потолковать бы мне с тем мальчиком…

– Он не виноват. Он лишь рассказал мне то, что я в итоге узнала бы сама.

Мадам Кляйнфельтер понимающе кивнула и, опустив металлические жалюзи, скрыла от меня мамину палату. Представляю, какое облегчение чувствовала моя наставница. Наверняка ведь с содроганием ждала этого разговора уже несколько десятилетий, с самого моего рождения.

Глава 13

С первой минуты пребывания в системе Белладонны нас сопровождали. Подлетел корабль и с откровенно воинственным видом набился в спутники. Назывался он «Голубянка красивая», смахивал на зеленую пупырчатую жабу и принадлежал шаттерлингу по имени Чистец. Сама подозрительность, Чистец прощупал меня сенсорами глубокого проникновения и лишь после этого признал, что я не представляю опасности.

– Не обижайся, Лихнис, – сказало имаго Чистеца. – Рисковать мы не имеем права. – Он не разглядывал, а сканировал меня, точно заметил в моем лице нечто изобличающее. – Да, это в самом деле ты. Спасся, молодец! Другой корабль – «Серебряные крылья зари»? Значит, это Портулак. Ну, вы у нас не разлей вода… – Не дав прочувствовать язвительность последней фразы, Чистец добавил: – Как же я рад вас видеть!

– Мы не просто добрались к вам невредимыми, но и привезли еще пятерых – Аконита, Волчник, Люцерну, Донник и Мауна. Они пока в латентности, но в целом живы и здоровы.

– Вас семеро? – Чистец радостно засмеялся. – Чудесные новости! Мы так давно не видели своих, что почти перестали надеяться. О других что-нибудь известно?

– Наверняка не скажу, но я видел систему сбора, думаю, надежды мало. – Тут меня захлестнули эмоции. Чистеца я особо не жаловал, считал его правой рукой Овсяницы и не раз замечал, как он плетет интриги и рвется в лидеры. Но раз в Овсянице я ошибся, не исключено, что ошибаюсь и в Чистеце. Старые обиды и подозрения вдруг превратились в ношу, которую пора сбросить. – Рад встрече, Чистец! – воскликнул я. – Боюсь спрашивать, но скажи, сколько наших с тобой?

– Сорок пять, с вами пятьдесят два. Может, кто еще подлетит, но я не особо в это верю.

– Пятьдесят два, – огорошенно повторил я.

Вообще-то, я ожидал и худшего, не исключал даже, что нас всего семеро, но в то же время надеялся, что уцелела сотня, а то и больше.

– Да, негусто, – кивнул Чистец, словно читая мои мысли. – С другой стороны, хорошо, что хоть кто-то выжил. Нас больше пятидесяти, значит есть кворум. Конечно, при необходимости мы и без кворума приняли бы решение, но здорово, что закон можно не нарушать.

Абигейл никогда не говорила, как быть, если шаттерлингов останется меньше пятидесяти. Видимо, такую ситуацию она считала столь невероятной, что не продумала план действий, например на случай саморазрушения Вселенной или возвращения Предтеч, которые назовут галактику своей.

Нас осталось на два больше допустимого минимума, и в глазах Чистеца читалось огромное облегчение. Он-то всегда был ярым приверженцем священных заповедей Абигейл.

– Других шаттерлингов вы тоже увидите, – пообещал Чистец. – Они все на Невме, кроме тех, кто сейчас в патруле. Любой проникший в эту систему подвергается самому пристрастному досмотру. Уже пришлось уничтожить три корабля, которые мы опознали как вражеские. Все они оказались исследовательскими зондами местных молодых цивилизаций, но, думаю, наша осторожность понятна.

– Надеюсь, хвост мы не привели, – сказал я. – За нами гнались, но мы сумели оторваться. Чистец, мы ведь пленных везем. Аконит со спутниками захватили их примерно в то время, когда погиб Овсяница.

– Об Овсянице мы слышали. Ужасная новость! Но ведь погиб он достойно. Герой, гордость нашей Линии… – Чистец ненадолго затих, точно лишь сейчас вспомнил погибшего, а потом попросил: – Расскажи про пленных.

– Их четверо. По имени мы знаем лишь одного – Синюшку из Линии Марцеллин. Да-да, раньше с Марцеллинами проблем не возникало. Синюшка мог действовать один. Марцеллины считают его погибшим уже десять-одиннадцать циклов по своему исчислению.

– Вы его допросили?

– Аконит и Волчник выжали из него все, что могли, но убивать не стали. С более пристрастным допросом они решили повременить до высадки на Невму.

– Верное решение. Если пленные – единственный выход на врага, их нужно холить и лелеять. Боюсь, этого нам не избежать. Только высадки, увы, не будет.

– Почему?

– Из-за местных традиций. Наши данные устарели. Когда мы прилетели на Невму, она оказалась заселена.

– Местные не хотят, чтобы мы высаживались?

– Местные как раз не против. Им не страшны ни мы сами, ни наши корабли. Проблема во фракто-коагуляции, известной как Фантом Воздуха.

– Постчеловеческий интеллект? – спросил я, вспомнив, что читал про Фантома в космотеке после того, как мы впервые узнали, где находится убежище Белладонны.

– А ты хорошо подготовился, – похвалил Чистец. – Фантом живет тут миллионы лет, дольше любой цивилизации. Местные очень его берегут, что неудивительно, ведь на Невму летят в основном из-за Фантома. Его изучают, ему поклоняются, причем одно плавно перетекает в другое. Непреклонны они в одном: беспокоить Фантома нельзя, а вторжение пятидесятикилометрового корабля в его атмосферу не что иное, как беспокойство.

– Тогда, наверное, можно переброситься.

– Лихнис, там нет вакуумных туннелей. Садиться будем на шаттлах. Надеюсь, тебе это не слишком претит.

– Ничего, справимся.

– Не сомневаюсь. Портулак тоже в латентности?

– Она вот-вот проснется. В любом случае «Серебряные крылья» запрограммированы лететь за «Лентяем», если только я не выкину откровенную глупость.

– Тогда следуй за мной, поищем, где припарковать ваши корабли. Особо пышный прием не обещаю – настроение у нас сейчас не ахти. Но мы очень постараемся.

– Охотно верю, – сказал я.

Зеленый пупырчатый урод-корабль рванул прочь.

– Это точно Чистец, а не вражеский лазутчик?

– Точно-точно Чистец, – заверил я, поражаясь своему терпению. Выйдя из латентности, Портулак спрашивала об этом уже раз пять-шесть, выслушивала объяснение и ненадолго успокаивалась. – Если это не он, враги внедрились к нам в Линию настолько, что впору капитулировать, причем немедленно.

– Да, ты прав, – согласилась Портулак.

Она еще не проснулась по-настоящему, взгляд был рассеянным, а движения – скованными. Ко мне на корабль возлюбленная перебросилась, едва выбравшись из криофага. Мало-помалу ее взор прояснился, шестеренки в голове закрутились, и я пересказал ей то, что услышал от Чистеца.

– Пойдем проведаем Геспера, – вдруг объявила Портулак. – Посмотрим, не погасли ли огоньки.

Светящиеся точки за стеклянными панелями в черепе робота горели, но ярче или слабее, чем до нашего погружения в латентность, я не знал, а вот замедленность их кружения наводила на мысли о модели планетной системы, у которой почти кончился завод. При Портулак говорить об этом не хотелось.

– Огоньки горят, – сказал я, уравновешивая оптимизм с прагматизмом. – Состояние, конечно, тяжелое…

– Да ладно тебе, Лихнис! Сама понимаю, Гесперу хуже, но он жив. Сила, которая нацарапала узор на бокале, не покинула его.

Я не удосужился спросить Чистеца, привез ли кто из уцелевших шаттерлингов гостей и нет ли среди тех роботов. Почему-то это казалось маловероятным.

– На Невме Гесперу помогут. Там есть цивилизация. Вдруг местные умеют больше, чем мы? Они изучают постчеловеческий машинный интеллект…

– Это как утверждать, что ботаник, изучающий кувшинки, способен вправить вывих плеча.

– Я только говорю, что отчаиваться рано.

– Ты уже видел Невму? – спросила Портулак после небольшой паузы.

– Чистец ведет нас на орбиту. А рассматривать Невму одному не хотелось, я ждал, когда проснешься ты.

– Так мы не высаживаемся?

– С этим проблемы. Без крайней надобности местных лучше не злить.

– Я-то рассчитывала, что планета не заселена.

– Небольшой шанс оставался. По словам Чистеца, если будем паиньками, местные не разозлятся. – Я протянул руку. – Пошли на мостик?

Когда мы перебросились к дисплееру, Портулак немного оттаяла. Мы обнялись, возлюбленная положила голову мне на плечо, – казалось, сейчас она зевнет и начнет посапывать.

Хорошо, что я не просмотрел увеличенное изображение Невмы раньше! «Лентяй» подготовил его несколько часов назад, но я решил дождаться непосредственного выхода на полярную орбиту и жесткого торможения. Когда дисплеер включился, мы пролетали экваториальную плоскость. Планета росла буквально на глазах, корабль Чистеца стал зеленой точкой в центре размытого пятна в тысячах километров от нас.

Невма казалась полной противоположностью суперокеанической планете кентавров. Полюса сковал лед, остальная часть была засушливой и серебристо-серой, как пемза. Поверхность Невмы сияла – это кварцевые дюны отражали свет, наводя на мысли о безжизненной выжженной пустыне. Тем не менее атмосфера виднелась уже сейчас – тонюсенький нимб вокруг планеты. В нем даже облака просматривались. Полупрозрачные, как призраки настоящих облаков, но они там были.

– Жить-то на этой Невме можно? – спросила Портулак.

– Если верить Чистецу, люди там уже живут.

– Кислород есть. Хранители наверняка сюда наведывались. Но я не вижу организмов – ни растений, ни животных.

– Может, предыдущая цивилизация изменила атмосферу, и запас воздуха в системе есть, хоть и не восполняется.

Портулак подняла голову – сонливости почти не осталось:

– А что это за пояс на экваторе? Кольца?

– Нет, не кольца, скорее, какая-то орбитальная конструкция.

– Вид у нее запущенный, – отметила Портулак, когда угол обзора изменился и пояс превратился в зазубренный обод вокруг планеты.

Много циклов назад конструкция была цельной. Когда-то десяток подъемников соединял экватор Невмы и космос. Они, словно спицы, тянулись к ободу в десяти-одиннадцати тысячах километров над землей. Сейчас ни один поверхности не достигал, хотя отдельные до сих пор пронзали атмосферу или возносились дальше в пространство. Обломанные спицы щетинились и топорщились, как кристаллы льда. Они либо остались от предыдущей цивилизации, либо очень быстро деформировались и разрушались.

– Геспер был здесь, – проговорила Портулак.

– Что?

Она стиснула мою ладонь:

– Неужели не видишь?

– Не вижу чего?

– Помнишь рисунок на бокале, колесо? Оно перед нами. Так выглядит Невма из космоса.

Я мгновенно понял, что Портулак права, а вот глубинный смысл ухватить не мог.

– Зачем ему рисовать это место?

– Затем, что Геспер знал: мы летим сюда. Затем, что в глубинах его памяти сохранились воспоминания о Невме. Затем, что сил и времени ему хватило только на это изображение, потом он отключился.

– Все равно не понимаю. Зачем нам картинка? Мы ведь и без него знали, что летим на Невму, а не к другому миру.

– Это не просто рисунок, а послание. Может, даже руководство к действию.

Корабли мы оставили на полярной орбите. Соседей я узнал без труда: вот «Желтый паяц», вот «Полуночная королева», вот «Бумажная кокотка», вот «Стальной бриз»… Каждый корабль свидетельствовал, что выжил определенный шаттерлинг. У меня от сердца отлегло, когда я увидел «Огненную ведьму» Минуарции. Страшно хотелось, чтобы она уцелела.

К Невме мы устремились на шаттле. Аконит и Волчник уже проснулись, еще троих шаттерлингов пробуждение ждало после высадки. В хвостовой части находились четверо пленных в стазисе. Геспера Портулак решила не трогать, чтобы ненароком ему не навредить. Мы летели за шаттлом Чистеца, хромированной каплей с острым, как игла, хвостом.

Шаттл, на котором летели мы, принадлежал Портулак, и напоминал снятую колоду карт, и идеально подходил для аэронаблюдений. Панорамное окно в смотровой кабине было скошено для беспрепятственного обзора поверхности планеты. У окна стояли столики и стулья, только сидеть никому не хотелось. Мы облокотились на перила из полированного дерева и выглядывали местных жителей.

– Проведу краткий инструктаж, – объявило имаго, которое Чистец заслал со своей капли. Он вырядился в длинный зеленый плащ, бордовые брюки и тяжелые черные ботинки с пластиковым кантом. – У Невмы долгая богатая история. Мы лишь в четырех тысячах световых лет от Старого Места. Здесь высадились уже на двадцать втором килогоду освоения космоса. Помните Сообщество Блистательной Экспансии?

– Да, – кивнула Портулак, – но смутно.

– Название знакомое, – отозвался я.

– Ну, историей ты никогда не увлекался, даже эпохами, в которые жил сам, – отметил Чистец. За окном безбрежное море серебристых дюн тянулось к светлому горизонту, с высоты нашего полета кажущемуся изогнутым. – Ничего страшного, мне самому пришлось основательно подучить историю Сообщества. Тем более оно не дотянуло и до тридцатого тысячелетия, заселив, по разным источникам, систем пятьдесят-шестьдесят. По нашим данным, до Сообщества здесь никого не было. В кометном облаке нашли артефакты Предтеч – и только.

– Сообщество приспособило Невму под себя? – спросила Портулак. – Я имею в виду атмосферу.

– Они пытались, но не успели – экосистема рухнула. Следующая цивилизация под названием Пышный Цвет прибыла через тридцать тысячелетий, за которые планета полностью восстановилась. Эти поселенцы порезвились на славу – оттрубили сорок пять тысячелетий, в этой системе освоили не только Невму, но и еще несколько небесных тел планетного вида. Увы, уцелела только Невма. Не ввяжись Пышный Цвет в микровойну с империей Красной Звезды, они еще не таких высот достигли бы.

– А после Пышного Цвета? – спросил я.

– Еще через четверть миллиона лет на Невме появился Дар Небес.

– Наконец-то! – Я вздохнул с облегчением. – Галактическая супердержава, о которой я слышал.

– Нужно очень постараться, чтобы не слышать о Даре. Они почти одиннадцать циклов протянули, а это два с лишним миллиона лет, и разработали ряд приспособлений, которыми и сейчас пользуются хранители: устройства для трансмутации, межпланетные атмосферонасосы и так далее. На определенном этапе Невма была классически земной. Тогда ее жители строили большие города, руины которых и по сей день крупнейшие сооружения планеты. – Чистец прищурился и взглянул на горизонт. – К одному мы сейчас подлетаем. Да вы его из космоса видели, если присматривались.

Вдали замаячила темная башня. Стройная, как обелиск, многих километров высотой, она накренилась под таким опасным углом, что, казалось, вот-вот рухнет на дюны.

– Башню построили под наклоном? – спросил Аконит.

– Нет, – отозвался Чистец, – но она в таком состоянии уже добрый миллион лет и простоит еще миллион, не расколется и не упадет, потому что утоплена глубоко в кору.

– При желании и мы такие города построим, – запальчиво проговорила Волчник.

– В отличие от Дара, пока не построили. Они вписали свое имя в историю, а нам надо очень постараться, чтобы Горечавок помнили в следующем цикле.

Оба шаттла пошли на снижение и полетели в считаных километрах над дюнами. Вообще-то, с такой высоты уже видно людей, но сверкающая поверхность казалась безжизненной. Чистец скользнул под накренившимся обелиском, словно проверял, осмелимся ли мы последовать за ним. Портулак сперва поставила шаттл набок, потом перевернула вверх дном.

Башня Дара Небес была абсолютно черной, без окон, дверей и посадочных площадок. Гладкие грани украшали пластинки с блестящими синеватыми краями, в которых отражалось небо. Кто знает, для чего они служили – для украшения или для практических целей? Вдруг это лозунги на мертвом языке Дара?

– Почему вымер Дар Небес? – спросил я, решив, что не стоит скрывать невежество.

– Все вымирают, – спокойно ответил Чистец. – В этом суть перерождения.

– Мы же еще не вымерли.

– Только потому, что растянули неизбежный процесс на шесть миллионов лет. Это не значит, что мы неуязвимы. Мы лишь добились отсрочки приговора.

– Настроение у тебя на диво радужное, – съязвила Портулак.

– Бывает, когда Линия на грани вымирания, – отозвался Чистец.

За следующие полчаса мы миновали еще несколько сооружений Дара – черные обелиски, наклоненные под невероятными углами, стояли поодиночке или жались друг к другу, словно кактусы; потом пролетели сквозь глазницы громадного человеческого черепа, увенчанного снежной шапкой. Еще через двадцать минут вдали показался большой город. Солнце Невмы уже клонилось к закату, на дюнах дрожали тени. Город выглядел темным пятном на фоне расцвеченного огнями неба.

– Это Имир, – объявил Чистец, – не самый крупный населенный пункт Невмы, но нам подходит лучше других – мы в нем почти хозяева, так что жаловаться грех.

– Все наши там? – спросил Аконит.

– Да, практически. Один или двое постоянно отсутствуют – проверяют корабли, которые пересекают границы системы, посещают другие города, поднимаются на орбиту, чтобы погрузиться в латентность или омолодиться. Но большинство с удовольствием живет в Имире. В городе есть все, что нам нужно, включая уединение.

– На планете централизованное управление? – спросил я.

– Нет, тут как минимум три основных государства и с десяток автономий. Они даже говорят на разных языках, только это не наша забота. Для нас Невма – монокультура, так удобнее и им, и нам.

– Так с кем мы имеем дело? И что случилось с Даром Небес?

– Стыдно этого не знать! – прошептала Портулак.

– Лихнису простительно, – возразил Чистец. – Дар Небес исчез два миллиона лет назад – ровно столько же он просуществовал. Радует, что я до сих пор помню их молодой цивилизацией, освоившей не более ста систем.

– Каждый помнит то, что считает нужным, – отозвался я. – Мне вот ценнее недавние события.

– А мне – их первопричина. – Чистец натянуто улыбнулся. – Каждому свое, дорогой мой. Так или иначе, Дар Небес… Они просто исчезли. Поговаривают, что они повздорили с Нереидами Третьей Фазы, цивилизацией-клиентом, из-за стоимости освоения суперокеана. Жаркий спор захлестнул несколько систем. Другая молодая цивилизация, Пластики, воспользовалась моментом и захватила почти всю территорию Дара Небес. Но и они долго не протянули.

– С ними-то что случилось? – спросил Аконит.

– Пластики оказались слишком непластичны, – сострил Чистец. – Но после их краха и от Дара Небес остались одни руины.

– Это Пластики построили космоподъемники и орбитальное кольцо? – спросил я.

– Нет, и то и другое появилось на шесть-семь цивилизаций позднее. Кольцо и подъемники построили Кормильцы. Они просуществовали минимум четыреста двадцать килолет, потом вымерли.

– А нынешняя цивилизация? – спросил я.

– Они называют себя Свидетелями и рады возможности просто жить здесь и, в зависимости от политических пристрастий, изучать Фантома или поклоняться ему. Города они строят на фундаменте, оставленном Даром. Это проще, чем вбивать сваи в кору планеты, и Фантома не разозлит.

Вблизи Имира стало ясно, о чем говорил Чистец. Из дюн торчали четыре жестких черных «пальца»-обелиска Дара Небес. Каждый наклонился градусов на сорок пять. Самый короткий «палец» был четырех-пяти километров длиной, самый длинный (один из средних) – как минимум восьми. На расстоянии, да еще в лучах заката, казалось, что они унизаны драгоценными кольцами с голубыми камнями. Эти кольца и были Имиром. Свидетели построили город на «пальцах», в основном вокруг «первого сустава». Лазурные башни поднимались с наклонных обелисков – витые, желобчатые, как раковины чудесных обитателей моря, отливающие золотом и серебром. Их опутывала паутина тонких решетчатых лестниц, соединявших «пальцы». Воздух блестел от ярких суетливых точек – летательных аппаратов, снующих между ними.

Когда шаттлы приблизились к Имиру, три точки бросились нам навстречу, чтобы сопроводить к самой высокой башне на самом длинном «пальце». Эти сложные рубиново-золотые устройства напоминали не то стрекоз, не то орнитоптеров. Впрочем, механические крылья с золотыми прожилками или перьями бились слишком быстро и суетливо, чтобы быть единственной движущей силой. В голове каждого аппарата скрывалась кабина, похожая на воспаленный глаз, зажатый когтями. Внутри распласталось по пилоту в очках и шлеме – лежа на животе, они двигали рычаги управления. Вокруг стрекоз сопровождения вились дроны размером с птицу – крошечные беспилотники.

В воздушном пространстве Имира царила самая настоящая давка. Сопровождающие заманивали нас в джунгли башен, перекидных мостов, галерей. Свита все росла и росла – корабли пристраивались к нам, вроде бы держали дистанцию, но не отставали. У местных жителей были крылья разных форм и моделей, которые, однако, служили только для регулировки направления, а непосредственно полет обеспечивали леваторные рюкзаки или пояса.

– Какое-то время вы будете в центре внимания, – предупредил Чистец. – Гости на Невме – редкость, последние шаттерлинги прилетали шесть лет назад.

– Мы справимся, – заверила Портулак.

Черные «пальцы» Дара Небес заслоняли поверхность планеты в километрах под нами. Легко забывалось, что город примостился на падающих башнях цивилизации, которая уже два миллиона лет не дышала воздухом Имира. Далеко не впервые меня глубоко потрясло осознание собственного возраста – сколько воды утекло с тех пор, как я родился девочкой, цельным человеческим существом в разросшемся доме, наводненном призраками.

Вскоре мы подлетели к самой высокой башне – винтовой, с украшенной самоцветами луковицей на макушке, балконами и выступающей полукруглой площадкой на контрфорсах, которая легко вместила бы и оба шаттла, и свиту. В воздух поднялся крылатый беспилотник, а шаттл Чистеца встал на острый хвост, который расширился, превратившись в треногу. Челнок Портулак сел рядом. Через секунду у посадочной треноги показался Чистец и на леваторном диске спустился на площадку. Диск тут же вернулся и заблокировал корпус.

Люк шаттла Портулак открылся, появился трап с перилами. Я тут же почувствовал свежесть и прохладу имирского воздуха; когда вдохнул новые ароматы, закружилась голова. Нет, было вполне приятно, вроде намека на опьянение от первого глотка вина. Портулак взяла меня за руку и повела вниз по трапу. Аконит и Волчник следовали за нами.

На площадке собралось человек сто, стояли они тремя группами. Ближе к нам находились около сорока шаттерлингов Горечавки, видимо все прибывшие на Невму, за исключением отправленных в патруль. Справа от них расположилась группа втрое меньше, вероятно уцелевшие гости сбора. Среди них я заметил пару шаттерлингов других Линий, двух посланников машинного народа и несколько высокоразвитых постлюдей нестандартного сложения. Слева от Горечавок разместилась делегация хозяев, сорок-пятьдесят имирийцев в летной форме, с крыльями, аккуратно сложенными за спиной. В кабинах летательных аппаратов они казались совершенно обычными людьми, но сейчас я видел, что они на голову выше любого из нас и при этом очень стройны. Глаза у них темные, раскосые, черты лица по-эльфийски тонкие, а кожа медового цвета на деле оказалась очень короткой шерстью.

Вперед выступила местная жительница. Как и другие обитатели Имира, она была в обтягивающем комбинезоне из пластин с текстурой кожи, скрепленном на груди плетеной металлической тесьмой. На тесьме пестрели разноцветные кругляши – не то кнопки управления, не то государственные регалии. Массивный черный пояс я принял за леваторный. Выше уровня талии синел кушак. Под подбородком висела прозрачная маска с очками и мундштуком, видимо необходимая для полетов в разреженном воздухе Невмы, – по крайней мере так решил я. Носки ботинок были развернуты в стороны; перчатки она не надела – ладони с длинными изящными пальцами остались обнаженными. Надо лбом шерсть сгущалась в темную жесткую гриву, идущую до затылка и перетекающую на шею сзади. Большинство местных носили такие же прически с небольшими вариациями, а вот синего кушака я больше ни на ком не увидел. На десятерых были лиловые, на остальных – черные или красные.

– Приветствую вас, досточтимые шаттерлинги Линии Горечавки! – начала она на безупречном трансе. Властность и уверенность выдавали в ней политика. Сипловатый голос звенел в разреженном воздухе над платформой, каждое слово слышалось с поразительной четкостью. – Я Джиндабин, магистрат Имира и Шести провинций. Мне поручено поприветствовать вас на Невме. Прежде всего примите искренние соболезнования: ваша Линия стала жертвой зверской расправы. Сейчас не время говорить о приятном, но мы надеемся, что именно таким будет ваше пребывание в нашем мире. Уверяю вас, что Свидетели, граждане Невмы, приложат к этому максимум усилий. Обращайтесь к нам с любыми просьбами.

Я глянул на Портулак, и она кивнула: давай, мол, говори.

– Благодарю вас, магистрат, за радушное приветствие. Я Лихнис из Линии Горечавки, это Портулак, шаттерлинг той же Линии. – Я повернулся к другим спутникам. – Это Аконит, это Волчник, тоже Горечавки. На шаттле находятся еще три шаттерлинга нашей Линии, они пока в латентности.

О пленных я не забыл, но решил, что торжественная встреча не место для неприятных разговоров.

– Лихнис, Чистец рассказал вам о нашей планете?

– Немного. Разумеется, в нашем распоряжении имеются космотеки, однако это не значит, что мы закрыты для новой информации.

– Думаю, все необходимое вы уже узнали. Но если появятся вопросы – задавайте. У нас свобода слова и секретов нет. Сейчас мой помощник покажет, где вы будете жить. Если не понравится, известите нас, и мы вас переселим. Вам наверняка не терпится поговорить с собратьями. Не смею задерживать.

– Благодарю вас, магистрат, – сказала Портулак.

– По вашему желанию можно установить защитный экран. В любом случае мы с помощниками на время заблокируем понимание транса. Подслушивания можете не бояться.

– Вряд ли у нас найдутся секреты, которыми мы не поделимся с вами, – сказал я. – Но мы очень благодарны вам за этот благородный жест.

– Идите же! – обратилась Джиндабин к прибывшим ранее шаттерлингам. – Возрадуйтесь встрече, пусть даже сквозь слезы.

– Магистрат, – окликнула Портулак, прежде чем мы шагнули навстречу другим Горечавкам, – пока вы не заблокировали транс… Прошу, не сочтите за дерзость…

Я ощетинился, сообразив, о чем она сейчас спросит.

– Портулак, – прошипел я, – не сейчас!

– В чем дело, шаттерлинг?

– Я услышала про Невму и сразу заинтересовалась Фантомом Воздуха…

– Так же как и большинство наших гостей. – Тон Джиндабин стал чуть настороженным. – Что бы было с нашей экономикой, если бы не ваше любопытство?

– Очень хотелось бы… встретиться с Фантомом. Вступить в контакт любым способом.

Ни один мускул не дрогнул на лице Джиндабин, но буквально на миг непроницаемо-вежливая маска исчезла, обнажив звенящее напряжение.

– В архиве планеты хранится множество данных – наблюдения и критический анализ, – восходящих к Дару Небес. Надеюсь, вы удовлетворите свое любопытство. Кроме того, у вас будет возможность встретиться и с теми, кто изучает Фантом, и с теми, кто ему поклоняется.

– Меня интересует сам Фантом, а не документация, – заявила Портулак.

– Но пока мы с огромным удовольствием ознакомимся с архивом, – вмешался я. – Магистрат, вы очень любезны, что предоставляете нам доступ к своим материалам. Обещаю, мы в долгу не останемся.

Портулак обожгла меня свирепым взглядом.

– Обычно за пользование архивом взимается плата, – проговорила Джиндабин. – Дары и энергия – огромное подспорье для Невмы. Но приютить друзей из Линии Горечавки – большая честь для нас, так что об оплате речи нет.

– Благодарю вас, – проговорил Аконит, молчавший с самой высадки. Они с Волчник держали дистанцию, и теперь никто не принял бы их за любовников.

Тут заговорил Чистец. Со стороны показалось, что слова Аконита – условный сигнал для него.

– С позволения магистрата хочу поприветствовать шаттерлингов, присоединившихся к нам! Лихнис и Портулак, Аконит и Волчник, а также Люцерна, Донник и Маун, оставшиеся на шаттле, – на такое счастье мы и не надеялись.

Шаттерлинги радостно закричали, захлопали в ладоши. Я поднял руку в знак приветствия. Героем-победителем я себя не чувствовал, но не отреагировать не мог.

Портулак вежливо улыбнулась и тоже приветственно взмахнула рукой.

– Очень рада, что уцелело столько шаттерлингов, – начала она. – В минуты отчаяния мне казалось, что никому, кроме нас, сюда не добраться. Видеть вас – счастье, самое настоящее счастье.

Не считая Чистеца, на Невме оказалось сорок четыре шаттерлинга. Кого-то я заметил не сразу, но мало-помалу узнавал выживших. Вон хрупкая Минуарция – она все такая же красавица с голубоватыми, как снег под луной, волосами. Вон смуглый Горчица – с ним мы не ладим, но коротким кивком он дал мне понять, что все обиды в прошлом. Вон весельчак Церва с надутым, как после пирушки, животом. Вон Эспарцет, Клевер, Паслен, Бартсия и Пижма.

Мы с Портулак подошли к выжившим и пожали руки всем, кому могли. Аконит с Волчник сделали то же самое.

– Лихнис, я очень в тебе ошибался, – сказал шаттерлинг по имени Калган, которого я разглядел лишь сейчас, когда он тянулся через плечо Пижмы, чтобы пожать мне руку. – В жизни себе не прощу! Не думал, что скажу так, но надо было поменьше слушать Овсяницу.

– Решение войти в эту систему мы с Портулак принимали вдвоем, – заметил я.

– Да, конечно, – кивнул Калган.

Ростом он был с меня, лицо багровое, с мелкими чертами, короткие белые волосы пострижены кружком. Вместо левого глаза, зеленого, как у всех Горечавок, у Калгана стоял искусственный. Настоящий глаз и бо́льшую часть левого профиля он потерял, когда попал в пекло микровойны и угодил под перекрестный огонь. Раненный, он оказался в лапах молодой межзвездной цивилизации. Их докторá кое-как залатали его и поставили глаз, вершину своей кибернауки, а по меркам Линии – страшный примитивизм, вроде культи или деревянной руки, которую не согнешь. Вернувшись, лицо Калган восстановил полностью, а искусственный глаз оставил. В тот цикл нити его воспоминаний были нарасхват, а чудовищный протез стал сувениром, напоминающим о захватывающих приключениях.

– Устроим поминки по Овсянице? – спросил он, стиснув мне руку. – Настоящие, как подобает его положению.

– Надо об этом подумать, – отозвался я.

– Что-нибудь яркое и запоминающееся. Пусть все увидят, что Горечавки так легко не сдаются.

– Ага, – кивнул я. – Только, по-моему, об этом и без ярких напоминаний знают.

– Вот это дело, Лихнис. – Чистец потрепал меня по плечу. – Мы еще всем покажем. И, небом клянусь, найдем виновных.

– Если это другая Линия, предлагаю устроить мочилово, – зло сказал Аконит. – Оставим в живых пятьдесят два человека и посмотрим, как они запоют.

– Зачем оставлять в живых? – удивился Калган. – Нас хотели уничтожить поголовно. Мы уцелели по счастливой случайности. Я за полное истребление вражеской Линии.

– Откуда уверенность, что виновата другая Линия? – спросил я. – Синюшка мог действовать по собственной инициативе.

– Все Линии – естественные союзницы. На этом и основан Союз Линий, – напомнила Волчник. – Вполне логично, что наши естественные враги – тоже Линии.

– Может, сперва пленников допросим, а выводы потом сделаем? – вмешалась Портулак.

Я сжал ей ладошку. С тех пор как мы прилетели в Имир, я впервые с ней согласился: нельзя делать выводы, не изучив все факты.

– Позвольте представить вас гостям, – сменил тему Чистец.

Не гости, а настоящее ассорти, как я сразу и подумал. Во-первых, присутствовали шаттерлинги других Линий. Марцеллинов я, правда, не заметил, зато увидел Чекана, Короеда, пару Бархатниц и еще пару шаттерлингов незнакомых мне Линий. Тут же находился постчеловек, здоровенный, как слон, в доспехах из красных пластин, судя по всему кожаных, – не краебежец, но с похожим сложением. Еще две длинные, тощие особи, на вид веники, а на деле живые существа, два человека с обычным сложением – не то шаттерлинги, не то посланники молодых цивилизаций, и два человека-машины, один серый, другой белого цвета с высоким коэффициентом светоотражения, как у слоновой кости или молока. Серый робот был женского пола, белый – мужского. Как у Геспера, над ушами у них были вмонтированы стеклянные панели, за которыми кружились цветные огоньки.

– Это Каденция и Каскад[4], посланцы машинного народа, – продолжал Чистец, справедливо решив представить роботов первыми. – Они прилетели с Эспарцет. Она встретила их на сборе Линии Оленьков, в десяти тысячах световых лет от внутреннего края Кольца Единорога.

– Рада встрече, – проговорила Каденция.

Я в жизни не слышал такого звонкого мелодичного голоса, точь-в-точь как у дивного хора ангелов.

– И я тоже. – Каскад приветственно кивнул молочно-белой головой. – Вместе с вами мы ужасаемся чудовищному злодеянию, совершенному против вашей Линии. – Густой бархатный голос робота успокаивал, проникал в душу и заверял, что в присутствии Каскада со мной и моими близкими беды не случится. – Не сомневайтесь, машинный народ приложит максимум усилий, чтобы призвать убийц к ответу. Даю вам слово.

– Благодарю, – отозвался я.

– Вы единственные люди-машины, гостившие на сборе? – спросила Портулак.

– Насколько нам известно, да, – ответила прекрасная Каденция. – Разумеется, кто-то мог погибнуть на подступах к планете сбора уже после бойни, но, на мой взгляд, это маловероятно. У нас отменное чувство самосохранения.

Я вспомнил, как Геспер понесся навстречу опасности, чтобы помочь нам, но решил промолчать.

– А о нашем госте вы слышали? – осведомилась Портулак.

– О Геспере? – уточнил Каскад. – Да, конечно. Мы крайне обеспокоены состоянием нашего соплеменника и хотели бы поскорее его осмотреть.

– Мы очень благодарны за все, что вы сделали для Геспера, – добавила Каденция. – Где он сейчас?

– На «Серебряных крыльях зари», – ответила Портулак. – Это мой корабль, его пришлось оставить на орбите.

– Поговорим об этом позже, – предложил я. – До Невмы Геспер дотянул, один-два дня теперь погоды не сделают.

Каденция и Каскад синхронно кивнули.

– Поговорим завтра, – сказала Каденция.

Ее серебряное лицо состояло из острых граней и плоскостей, но это не умаляло его завораживающей женственности. Интересно, привлекателен ли для Портулак спутник Каденции?

– Позвольте представить Угарит-Панта, посла по особым поручениям Содружества Тысячи Миров. – Чистец показал на слоноподобного сверхчеловека. – Эта весьма уважаемая суперцивилизация среднего уровня находится в рукаве Персея.

Посол поднял хобот, на конце которого оказалась пятипалая кисть с розовым отверстием в ладони. Я пожал отвратительный отросток и скорбно улыбнулся:

– Господин посол, я очень сожалею.

Тот непонимающе посмотрел темными глазами, расположенными по сторонам массивного выпуклого лба:

– О чем, шаттерлинг?

– О случившемся, конечно…

– Что случилось и с кем?

– Когда рухнула звездамба… – Я осекся, потому что Чистец взял меня за локоть и потащил прочь.

– Господин посол, Лихнис спутал цивилизации и говорил о Пантропической Цепи. Дружище, ведь ты ее имел в виду?

– Да, конечно, – смущенно пробормотал я.

– А ведь она даже не в рукаве Персея! Таков уж наш Лихнис – с галактической геополитикой он на «вы», так, дружище?

– Ну да, – ответил я, смутившись еще больше.

– О какой звездамбе ты говорил? – поинтересовался посол.

– Просто ходили слухи, что звездамба рухнула. – Портулак вклинилась между мной и послом. – Но при тщательном изучении фактов выяснилось, что взрыв плановый. Порой сверхновые взрывают, особенно если нужно обогатить металлом соседнюю звездообразующую туманность или дать ей стимулирующий толчок, пока не начался коллапс.

– А при чем тут Пантропическая Цепь?

– Их предупреждали, что опасную зону заселять нельзя. Когда звезда взорвалась, сильная радиация уничтожила жизнь в некоторых их системах. Думаю, это и имел в виду Лихнис.

– Да-да, – с жаром закивал я. – Очень глупо со стороны жителей Пантропической Цепи.

– К этому мы еще вернемся, – пообещал посол, обращаясь к Чистецу. Тот натянуто улыбнулся в ответ.

– Это досточтимый Джапджи из Линии Чеканов… – проговорил Чистец, а когда слоноподобный посол отошел, зашипел: – Он не в курсе!

– Уже понял. Когда вы собираетесь ему сказать?

– Мы не собираемся.

– Разве это не безответственно?

– На самом деле, нет. Он и так на грани самоубийства. Знаешь, как они себя убивают?

– Нет, но уверен, что сейчас узнаю от тебя.

– Уходят в пустыню и взрываются. В грудной клетке посла приборчик с зарядом из антивещества.

– А-а-а, и ты думаешь…

– Пока не получим железную гарантию того, что посол не взорвется рядом с нами или что мы сможем погасить взрыв, придется держать его в относительном неведении. Мы уже поиграли с местными космотеками, чтобы стереть данные о крушении звездамбы и уничтожении Содружества Тысячи Миров. Сейчас нужно подправить ссылки на Пантропическую Цепь.

– Я бы очень расстроился, выяснив, что мне лжет буквально каждый.

– Все шло прекрасно, пока ты не сунулся к нему с соболезнованиями.

– Может, стоило предупредить меня, а не полагаться на телепатию?

– Я прозрачно намекнул тебе, когда знакомил с послом. Зачем бы еще мне говорить о его цивилизации в настоящем времени, а не в прошедшем? Или ты даже не заметил? – Чистец повернулся к Портулак и кивнул. – А ты молодец, ловко Пантропическую Цепь приплела. Хоть один из вас на ходу сориентировался.

– Я здесь лишь десять минут – и уже чувствую, что мне не рады, – посетовал я.

– Если не постараешься очень-очень, в следующий раз такое чувство возникнет уже через пять минут, – надменно процедила Портулак.

Глава 14

На посадочной площадке мы стояли, пока не повеяло вечерней прохладой и имирские чиновники вместе с шаттерлингами и другими гостями не засуетились у летающих подносов с напитками и легкой закуской. Большинство шаттерлингов жили здесь уже не первый год, а нас с Лихнисом лишь несколько субъективных дней отделяло от системы несостоявшегося сбора. У нас душевные раны еще не затянулись и болели слишком сильно, чтобы реагировать на болтовню и формальные соболезнования. Намаявшись, я побрела к неогороженному краю площадки. За ней начинался долгий спуск к «пальцу» Дара Небес, а от него – к мерцающим, непрерывно двигающимся дюнам.

– Если прислушаться, услышишь, как поет песок, – тихо проговорил Лихнис, уединившись со мной на краю площадки.

– В таком-то шуме?

– Хозяева и гости уходят в башню. Еще немного, и останутся только бродяги вроде нас с тобой.

– Вы с Чистецом все уладили?

– Кажется, да, – ухмыльнулся Лихнис. – Чистец обещал проследить, чтобы к послу попадала лишь отредактированная информация. Этим и так занимались с тех пор, как слон сюда прилетел. Всего-то делов – немного пригладить статьи о разрушении звездамбы.

– Посол должен узнать правду. Разве гуманно держать его в неведении?

– Поставь себя на место Чистеца и прочих.

– Слон не подорвет себя.

– Не знаю. Видимо, прецедент есть.

– В истории галактики есть прецедент любого мыслимого события. Но это не значит, что оно повторится здесь и сейчас.

– Чудесно. Так и передай Чистецу, а я вернусь на орбиту и полюбуюсь салютом.

– И бросишь меня?

Лихнис сжал мне руку:

– Конечно нет.

– Как тебе роботы? – спросила я после небольшой паузы.

– Я рад, что они здесь. Это значит, что трагедия касается не только Линии Горечавки. Раз машинный народ соболезнует, значит они на нашей стороне. По-моему, лучше так, чем враждовать.

– Я имела в виду их отношение к Гесперу.

– В каком смысле?

– Думаешь, они хотят ему помочь?

– Они же сами так сказали.

Озябнув, я плотнее запахнулась в плащ.

– Вдруг они хотят разобрать Геспера, а не восстановить?

– Если восстановить не удастся, может, разобрать – единственный выход. По крайней мере, проникнут в архивы его памяти – прочтут то, что Геспер накопил до амнезии.

– Лихнис, он же наш друг. А мы избавляемся от него, как от рухляди, – пусть раздирают и отправляют на переработку.

– Геспер – машина. Когда машины ломаются, других вариантов нет.

– А ты, оказывается, жестокий.

– Нет-нет, мне не наплевать, – заторопился Лихнис, – но будем реалистами. У кого больше шансов восстановить Геспера – у людей-машин, его соплеменников, или у Фантома Воздуха, обитателя туманности, о котором нам не известно практически ничего? – Он покачал головой. – В любом случае мы с тобой забегаем вперед. Роботы его еще даже не видели. Пусть сперва осмотрят и выскажутся.

– Каденция с Каскадом – просто машины. Допускаю, что они способны починить Геспера, но здесь, в такой дали от Кольца Единорога, у них может не оказаться всего необходимого.

– Тогда пусть забирают его домой.

– Лихнис, в послании Геспера говорится конкретно о Невме. Про Каскада и Каденцию он знать не мог, а о Фантоме Воздуха знал.

– Знай Геспер о других роботах, он велел бы отдать себя им в руки. Каскад и Каденция такие же, как он, и наверняка понимают, что для него лучше. Геспер велел нам позаботиться, чтобы его записи и зарисовки попали к машинному народу.

– Это не то же самое, что отдать им его самого.

– Можно весь вечер об этом спорить, и к согласию мы не придем. Это тем более бесполезно, пока не удастся еще раз поговорить с магистратом. Я вот не почувствовал в ней горячего желания устроить нам встречу.

– Мы же Линия, – напомнила я. – Первый раз просим вежливо, а если не получаем, то берем силой. Так мы поступали, поступаем и должны поступать впредь.

– Должны терроризировать тех, кто слабее?

– Наша долгая история дает такое право. – Я слушала себя и морщилась. Сама ведь ненавижу, когда другие шаттерлинги предлагают использовать силу там, где не помогает дипломатия. Ненавижу, когда собираются терроризировать слабых, как выразился Лихнис. Только ведь это ради Геспера. Пусть никто не мешает его восстановлению.

– Вот начинается! – шепнул мой возлюбленный.

– Что начинается?

– Музыка. Песня дюн.

Лишь теперь я уловила гул, хотя он, наверное, нарастал уже несколько минут и наконец достиг порога слышимости. Лихнис не ошибся: большинство участников встречи ушли в башню, а оставшиеся на площадке, совсем небольшая группа, молчали. Звук казался мне потусторонним – низкий, скорбный, он менял тональность, как заунывная сирена.

– Это ветер? – пролепетала я, не решаясь повысить голос.

– Нет, не ветер. В штиль слышно еще лучше.

– Ты же здесь не бывал.

– Здесь – нет, зато бывал на других планетах с дюнами. Ты тоже бывала, но, верно, не в то время. Как ни крути, в мире еще много неизведанного. Ради этого и стоит жить.

– Если шумит не ветер…

– Суть та же, что в лавинах, – с благоговением зашептал Лихнис. – Осыпается подкорковый слой дюны. Правильное название такого рельефа – барханы, или волнообразные дюны, и они могут петь. Осыпающиеся песчинки резонируют с внешним слоем, который начинает вибрировать, как кожа большого барабана. Вибрация передается осыпающимся песчинкам, они синхронизируются. Внешний слой вибрирует сильнее и возбуждает прилегающие воздушные массы. Получается такая вот музыка, – объяснил он и, немного помолчав, добавил: – Здорово, правда?

– Здорово и страшно.

– Как и все лучшее на свете. – Лихнис снова затих, а потом сказал: – Я сейчас разговаривал с Минуарцией.

– Ты всегда к ней неровно дышал.

– Смотреть я смотрел, а руками не трогал. Суть в том, что я задумался над ее словами. У нас сейчас столько забот: Геспер, другие роботы, Синюшка, остальные пленные, неведомый враг, который может найти нас снова, – уймища, хватит на целую жизнь, даже по меркам Линии. Но главное – мы еще живы. У нас есть друзья, кров, и этим бархатным вечером дюны Невмы поют для нас. Это не просто песок, а осколки мегаустройств Кормильцев, наследие сгинувшей суперцивилизации. Нам поют останки мертвых, которые мнили себя богами, пусть даже галактика их едва заметила. Ну, что теперь скажешь?

– Что живу слишком долго.

Шаттерлинги нашей Линии завтракали отдельно, на террасе под самым куполом-луковицей. Половину ее защищала крыша, половина оставалась открытой. Жизнь в Имире так и кипела – имирийцы, корабли, беспилотники сновали туда-сюда с головокружительной скоростью. Вдоль мостов и воздушных променадов развевались пестрые флаги. Прохладный воздух бодрил, и я чувствовала, что хорошо выспалась ночью. Несколько циклов назад вращение Невмы подогнали под стандарты Линии, приближалось весеннее равноденствие, поэтому можно было насладиться почти двенадцатью часами непрерывной темноты.

Мы с Лихнисом пришли на завтрак вместе. Для нашей Линии накрыли квадратный стол, с каждой стороны которого поместились бы человек двенадцать-пятнадцать. В центре стола стоял объемный дисплеер с вращающейся галактикой. Держась за руки, мы обескураженно смотрели на присутствующих: все места, кроме двух на противоположных сторонах стола, были заняты.

– Я пересяду, – предложила Бартсия. Она сидела рядом со свободным местом и тут же подобрала подол длинного платья, чтобы встать.

– Зачем это? – весело спросил Клевер. – Думаю, Лихнису и Портулак все равно, где сидеть, как любому из нас. Или я что-то пропустил?

– Ничего страшного, Бартсия, обойдемся, – проговорила я. – А за предложение спасибо.

В итоге я села рядом с ней, а Лихнис – между Пасленом и Ворсянкой.

Чистец, оказавшийся на одинаковом расстоянии от нас, поднял бокал апельсинового сока.

– Как спалось, шаттерлинги? – спросил он, смакуя напиток. – Вас хорошо устроили?

– Не жалуемся, – ответил Лихнис.

Каждому из нас отвели в башне по целому этажу, разделенному на комнаты с панорамными окнами, высокими потолками и закругленными, как в пещере, стенами.

– Ты считаешь, что вправе говорить за Портулак? – с преувеличенной вежливостью поинтересовался Чистец.

– Лихнису известны мои вкусы, – сказала я. – И он вправе говорить от моего имени. Мы любовники. Все вы это знаете или хотя бы подозреваете, так зачем притворяться?

– В этот трудный для Линии час могли бы хоть изобразить верность традициям, – процедил Чистец.

– А ты никогда не трахал других шаттерлингов? – подначила я.

– Портулак, пожалуйста, мы же завтракаем!

– Чистец, ты разговор завел, а не я.

– Сделаем им поблажку, ладно? – Аконит примирительно поднял руку. – Даже если мы не одобряем их отношения, Линия в долгу перед Лихнисом и Портулак.

Чистец недовольно взглянул на Аконита, но промолчал.

– Хотите осудить нас – валяйте! – дерзко сказал Лихнис, взял краюшку и как ни в чем не бывало отломил от нее кусок. Он держался так уверенно, что меня едва не захлестнула бесстыдная гордость. – Но по-моему, отсутствием здравого смысла никто из вас не страдает. Да, мы нарушили правила, только сейчас правила эти нужны как прошлогодний снег. Привычной всем нам Линии Горечавки конец. Может, мы и возродим что-то из руин, но к чему лукавить – новая Линия будет мало похожа на ту, что шесть миллионов лет назад создала Абигейл.

– Законы Линии все еще в силе, – миролюбиво напомнил Калган, – но я понял, о чем ты. Лихнис и Портулак не единственные шаттерлинги, состоящие в любовной связи. Может, они и зашли дальше многих, только нарушителей всегда хватало.

– За этим столом других нарушителей нет, – заявил Чистец.

Калган почесал металлическое веко искусственного глаза, напоминавшего приклеенную к лицу бляху с красным самоцветом посредине.

– Может, и нет. Только настало время простить старые грехи. Ну что плохого в том, чтобы переспать с друзьями?

– Абигейл этого не хотела, – уперся Чистец. – Невинные перепихоны во время Тысячи Ночей – это одно, равно как и нечастые оргии, а сожительство – совсем другое. Мы не влюбляемся, не заводим детей, не живем потом «долго и счастливо». Абигейл создала нас не для этого.

– Абигейл уважала гибкость мышления, – не сдавался Калган. – Сиди она сейчас с нами, вероятно, поддержала бы Лихниса и Портулак.

– Это твое мнение, – проворчал Чистец.

– Если бы мы не сожительствовали, то не опоздали бы на сбор, – начала я. – Мы попали бы в засаду и погибли бы с другими братьями и сестрами.

– Портулак права, – кивнул Калган. – Пожалуй, самое разумное – забыть это мелкое нарушение. Без Портулак и Лихниса не видать бы нам ни пяти спасенных шаттерлингов, ни пленных. – Калган вытер губы, стряхивая крошки. – Кстати, о пленных. Уже решено, что с ними делать? Горечавок мы, само собой, из стазиса выведем, а вот с пленными нужно быть осторожнее. Что с ними делать, когда проснутся, – вот в чем вопрос. – Он внимательно посмотрел на Волчник, сидевшую в отдалении от Аконита, словно они были едва знакомы.

– С разрешения Линии я хотела бы их допросить, – сказала она, – разумеется под должным наблюдением. Хотя они наши с Аконитом пленные. Мы захватили их и караулили, пока Лихнис не подоспел. Правильно это или нет, но я чувствую, что не довела до конца важное дело.

– Никто не возражает против того, чтобы допрос вела ты, – заверил Чистец. – Под наблюдением Линии, как ты сама предложила. У тебя есть план?

– Синюшку оставлю напоследок. По-моему, из него мы вытянем больше, чем из остальных. Да и шансов пережить возвращение в нормальное время у него достаточно. Если реанимирую его целым и невредимым, буду настаивать на допросе с пристрастием.

– На рассеченке, – с отвращением проговорил Горчица.

– Тоже вариант, – равнодушно пожала плечами Волчник.

– Которую мы не использовали циклами, – напомнил Горчица. – Которую просвещенные молодые цивилизации считают варварским пережитком.

– Молодые цивилизации, а не Союз, – это самое важное. Существующие законы мы не нарушим. – В глазах Волчник вспыхнул недобрый огонек. – Нас атаковали враги, нас едва не истребили, нас, а не другую Линию и не молодую цивилизацию. Поставь их на грань истребления, посмотрим, вспомнят ли они о моральных принципах. Думаешь, Марцеллины хоть на миг задумались бы, прежде чем подвергнуть нас пыткам?

– Пытая Синюшку, ты не обязательно получишь ответы на свои вопросы, – заметил Горчица.

– Это не пытка. Пытка означает боль, а мы и пальцем его не тронем.

– Если отрешиться от этических проблем… У нас есть технические возможности для допроса с пристрастием? – спросил Чистец, опустив подбородок на переплетенные пальцы.

– Аппарат изготовить очень легко, – ответила Волчник. – Образцы и схемы для синтезатора найдутся в любой космотеке. Судя по тому, что я видела в Имире, местного сырья вполне хватит. – Она посыпала сахаром фруктовый салат на тарелке, нарезав его такими прозрачными ломтиками, словно уже готовилась к рассеченке.

– Думаю, мы позволим Волчник вести допрос, – проговорил Чистец, оглядев нас в поиске несогласных. – Аконит, наверно, ты тоже захочешь участвовать. Троих спящих разбудим и предложим присоединиться к вам. Остальные отвечают за контроль. Ограничивать полномочия Волчник мы не станем. Большинство из нас не попали под атаку или вовремя спаслись, а Волчник с попутчиками столько вынесли! Они имеют право, образно выражаясь, махать хлыстом.

– Кстати, никто не догадался, почему нас атаковали? Ну, с учетом последних новостей, – спросила я в надежде увести разговор от пыток.

– Дело в злости, других причин я не вижу, – отозвался Чистец. – Мы не сильнейшая Линия Союза и далеко не самая влиятельная, даже молодыми цивилизациями не манипулируем. Так что зависть и политика тут ни при чем. Шесть миллионов лет мы не лезли в чужие дела, достойно выполняли свою работу: чинили звездамбы, где понадобится, но в грязные игры не играли, в тараканьих бегах не участвовали, за разборками наблюдали со стороны. Все наши враги вымерли много циклов назад.

– Море причин считать нас белыми и пушистыми, – заметил Лихнис. – Откуда злости-то взяться?

– Дружище, плохо же ты знаешь человеческую натуру, – сочувственно проговорил Чистец. – Нас ненавидят уже за то, что мы сила добра, благодушного невмешательства. Мы не замарали руки и сохранили репутацию – этого с лихвой хватает, чтобы нас возненавидели.

– Другая Линия? – спросила я.

– Очень может быть, Портулак, – кивнул Лихнис. – Линии вполне по средствам найти оружие, которое использовали против нас. Особенно Марцеллинам…

– Марцеллины – наши союзники со времен Золотого Часа, – возразила я. – Мы научили их клонировать, они нас – строить корабли. Все это время не было ни единого повода считать, что они точат на нас зуб.

– Из друзей получаются самые страшные враги, – изрек Чистец.

– А вдруг причина совсем не в этом? – спросил Лихнис.

– Есть идея? – полюбопытствовал Чистец.

Лихнис глянул на Аконита:

– Скажи ему, если считаешь нужным.

Аконит откашлялся и хлебнул воды.

– «Атаку спровоцировал Лихнис» – это единственный внятный ответ, который мы выбили из Синюшки, прежде чем запереть его в стазокамере.

– Лихнис? – подозрительно переспросил Чистец.

– Так сказал тот мерзавец.

– Небось соврал.

– Мы уже думали об этом, – начал Лихнис, подавшись вперед. – Разумное объяснение лишь одно: на сорванный сбор я опоздал, значит причина в нити, которую я подал в прошлом цикле.

– Виновным Лихниса никто не считает, – проговорила Волчник. – А если считает, пусть растолкует мне после завтрака. Но возможно, он спровоцировал бойню непреднамеренно. Если в той его нити впрямь таилось нечто провокационное, нужно выяснить, в чем дело.

Чистец буквально сверлил Лихниса взглядом:

– Неужели ты даже не представляешь, что там может быть… провокационного?

Лихнис объяснил, что к атаке мог привести его полет на Вигильность. Мол, и Геспер, и покойный доктор Менинкс интересовались галактическими архивами.

– Внезапно всех обуяло любопытство, – подытожил Лихнис. – Машинный народ заслал туда своего представителя, но Геспер потерял память, так и не выполнив задания. Туда как магнитом тянуло доктора Менинкса. Может, собранные мной данные и спровоцировали атаку?

– Ты выяснил нечто архиважное, но не знаешь, что именно? – изумился Чистец.

– Некто увидел в моей нити то, чему я не придал значения, – ответил Лихнис, ничуть не задетый скепсисом других шаттерлингов. – Надо тщательно ее изучить. Возможно, я узнал нечто столь опасное, что нас решили истребить.

– Опасное для кого-то присутствующего на сборе? – уточнил Калган. – Для одного из нас?

– Гомункулярные пушки прилетели на корабле Линии, – вмешалась я, – иначе не попали бы в зону обстрела системы сбора – их перехватили бы. Спросите Аконита и Волчник – они подтвердят.

Я взглянула на Аконита, и тот поднял руки: согласен, мол. Волчник коротко кивнула.

– Кто-то знал, где состоится наш сбор, – вмешался Лихнис. – Уже из этого вытекает, что имелся доступ к закрытой информации. И Овсяница считал, что нашу внутреннюю систему взломали, и явно подозревал кого-то из нас, причем давно. Сиди он за этим столом, задавал бы нелегкие вопросы.

Тут впервые с начала завтрака заговорила Минуарция, убрав голубоватую прядь с темных мечтательных глаз. Я смотрела на нее – и видела сквозь призму воспоминаний Лихниса.

– Большинство шаттерлингов прилетели как раз к засаде. Нити сплетать еще не начали – мы дожидались опоздавших, чтобы начать Тысячу Ночей. Другими словами, нити канули вместе с хозяевами. Нам уже не узнать, чем занимались погибшие последние несколько циклов.

Все смотрели на Минуарцию, не совсем понимая, о чем она.

– Однако нам известны их намерения. – Голос Минуарции обволакивал, как горький шоколад. – В самом конце предыдущего сбора все мы подали ориентировочные планы полетов. Беспрекословно следовать плану никто не обязан: будут интересные данные – будут перемены, но представление получить можно.

– При чем тут… – начал Чистец.

– Планы полетов в открытом доступе, – объяснила Минуарция. – Можно проверить, чей маршрут соответствует нити Лихниса.

– Собирайся кто на Вигильность, я бы запомнил, – проговорил Чистец.

– Вряд ли все так явно, – возразила Минуарция. – Вигильность собирает и изучает информацию со всей галактики, из многих систем. Вдруг твоя нить подвигла кого-то на дополнительное расследование? Для этого на Вигильность можно не лететь.

– Ага, тут есть о чем подумать, – кивнул Аконит.

– Отлично, – недовольно буркнул Чистец. – Минуарция, поручим это тебе, согласна?

– Не возражаю. Пока есть стандартный доступ, могу заняться этим, как и любой другой шаттерлинг. Мне, конечно, понадобится нить Лихниса. – Минуарция лучезарно ему улыбнулась. – Проблем ведь не будет?

– Даже не знаю, – тихо ответил Лихнис.

– Не понимаю, – покачал головой Чистец. – Цикл назад твоя нить была в открытом доступе. Почему проблемы возникнут сейчас?

– Потому что нити больше нет. Я ее стер.

У Аконита чуть глаза на лоб не вылезли.

– На «Лентяе» ты утверждал…

– Да, но я ошибался. Думал, в космотеке есть резервная копия. Ничего подобного. Я прокололся.

– Зачем стирать собственную нить? – изумилась Пижма.

– Говорю же, я прокололся.

– Непреднамеренная ошибка, с кем не бывает, – проговорил Горчица.

– Нет, не так, – возразил Лихнис. – Тут не ошибка, а морально-нравственный прокол. Нить я стер, потому что устал таскать за собой прошлое. Чувствовал себя каторжником, волочащим мешки, в которых воспоминаний столько, что хватит на целую жизнь. – Большинство шаттерлингов насупились, и Лихнис покраснел. – Воспоминая мои, и я распорядился ими так, как счел нужным. Это неотъемлемое право человека, и Линия тут не указ.

– Ах, Лихнис! – чуть слышно вздохнула я. Очень хотелось поддержать его, я понимала: его поступок на грани непростительного.

– Я думал, ничего страшного, – продолжал Лихнис. – Думал, банк нитей сохранит контрольный экземпляр до следующего сбора.

– Но его уничтожили гомункулярные пушки, – сказал Чистец.

– Не мог же я это предугадать.

– По твоей вине тот экземпляр остался единственным.

– Ага, задним умом каждый крепок, – пробурчал Лихнис.

– Ты и так напрашивался на строгий выговор, но этим поступком заслужил его сполна.

– Слушай, Чистец, вчера ты сиял от счастья. Что изменилось?

– Как спасшийся, ты заслужил самый радушный прием. Только факт остается фактом: ты попрал традиции Линии, пошел на неоправданный риск и допустил халатность по отношению к своей нити. Лихнис, ты не имел права стирать воспоминания: они принадлежат всей Линии Горечавки, а не одному тебе.

– Делайте со мной что хотите. Но как насчет отсрочки приговора до тех пор, пока не выясним, кто стремится нас уничтожить?

– Прежде чем повесить Лихниса сушиться на солнышке, хочу напомнить, что копию его нити получил каждый из нас, – проговорила Минуарция. – То есть у нас пятьдесят с лишним копий – и все с мнемоническим обозначением.

– Его нить завалена новыми, да и от времени ее характеристики ухудшились, – заметила Волчник таким тоном, словно внесла разумное уточнение, а не ударила Лихниса под дых.

– Верно, – кивнула Минуарция, – но восстановить ее можно. Не утверждаю, что мы получим дубликат контрольного экземпляра, но нечто близкое к нему соберем, особенно совместными усилиями. Если все согласны на повторное извлечение памяти, я выделю варианты нити и сопоставлю, чтобы заполнить пробелы и исправить ошибки.

– Попробовать надо обязательно, – заявил Аконит.

– Минуарция, это очень большая ответственность, – предупредил Чистец.

– Ничего, справлюсь.

Чистец стукнул горбушкой себя по голове, точно судья, готовый огласить решение, молотком по столу:

– Да будет так! Волчник ведет допрос пленных. Минуарция восстанавливает нить Лихниса, насколько это возможно. Пижма… по-моему, сегодня твоя очередь идти в патруль. И хватит разговоров, давайте завтракать.

– Можно мне сказать? – спросила я.

– Конечно, Портулак, говори, – улыбнулся Чистец.

– Нас накажут или нет? Хотелось бы услышать это здесь и сейчас, в присутствии других шаттерлингов.

– Вы только что прилетели. Выбрать вам наказание нелегко – нужно учесть много разных факторов. Торопиться нельзя.

– А по-моему, фактор один – мы сожительствуем. Опоздание на сбор тут ни при чем – такое может случиться с каждым. Мы привезли пятерых шаттерлингов, которые иначе не спаслись бы, пленных и Геспера.

– К сожительству добавляется халатность Лихниса при обращении с нитью памяти.

– Меня за это и наказывайте, а Портулак не приплетайте! – дерзко заявил Лихнис.

– Сожительство, одновременный прилет, вызывающая бравада запрещенными отношениями указывают, что вас следует наказать как пару. Да будет так.

– Шаттерлинги и прежде стирали нити, – напомнила я. – Никого за это не наказывали. Что же ты сейчас цепляешься к нам с Лихнисом?

– Успокойся, Портулак, – устало проговорил Чистец. – Если вас и накажут, то мягко, с учетом отсутствия взысканий в прошлом. Об отлучении от Линии и речи нет. Его вы не заслужили. Но дисциплина нужна, Портулак, особенно сейчас.

Мне словно пощечину отвесили – я откинулась на спинку стула и зажала между коленями дрожащие руки. Самое ужасное, что Чистец был прав. Линия и впрямь нуждалась в дисциплине, особенно перед лицом нынешней опасности. Вообще-то, шаттерлингам предоставлена свобода действий, но вдруг кто-нибудь перебросится на борт корабля и полетит к системе, которую назначили для сбора, тем самым выдав наше убежище врагу? Без малейших колебаний я поймала бы и казнила нарушителя, даже будь он шаттерлингом Горечавки. Шла бы речь о безопасности Линии – я из гамма-пушки сама выстрелила бы.

– Можно просьбу? – спросила я, когда к щекам снова прилила кровь.

– Давай, – кивнул Чистец.

– Когда мы подлетали к Невме, Геспер выразил нам с Лихнисом свое пожелание. Он дал понять, что хочет попасть к Фантому Воздуха.

– Он ясно выразился?

– При тех обстоятельствах яснее и быть не могло. – В горле пересохло. Я поняла, что, если не убедить шаттерлингов сейчас, второго шанса не будет. – Я уже говорила с магистратом, но, вероятно, выбрала неудачный момент. Прошу Линию помочь мне добиться встречи с Фантомом.

– Ты сказала об этом Каскаду и Каденции?

– Магистрат была рядом, а при ней снова говорить о Фантоме не хотелось.

– Может, у роботов собственное мнение на этот счет, – предположил Чистец. – Геспер – их сородич, проще всего передать его им и считать проблему решенной.

– Проще не значит правильнее, – возразил Аконит. – Раз Геспер обратился к Портулак с конкретной просьбой, нужно отнестись к ней со вниманием.

– Верно, – кивнул Паслен.

– Машинный народ тоже злить нельзя, – заметил доселе молчавший Утесник. – Если роботы желают осмотреть Геспера, мы не имеем права препятствовать.

– Определенные дипломатические сложности это нам создаст, – задумчиво проговорила Эспарцет. – Мы, как Линия, превыше всего ставим интересы наших гостей. Раз Геспер обратился к Портулак с такой просьбой, нужно постараться ее выполнить. Это не обязательно выльется в конфронтацию с машинным народом. До сих пор Каскад и Каденция проявляли удивительное понимание. Вряд ли их отношение изменится, если обрисовать им нашу проблему.

– Тебе это известно как никому другому, – заметил Чистец, ведь именно Эспарцет привезла роботов на сбор.

– Рассуждают они здраво и наверняка поймут наши трудности, – продолжила Эспарцет. – Из этого не следует, что их предложения надо игнорировать.

– Портулак, важно это или нет, но я целиком и полностью на твоей стороне, – заверил Аконит.

– И я тоже, – отозвалась Волчник. – Можешь рассчитывать на Мауна, Донник и Люцерну. Они поддержат тебя, когда узнают, что́ ради нас сделал Геспер.

– Спасибо, – сказала я.

– На меня тоже, – подал голос Паслен.

Пока одобрительный ропот не сменился бурными криками, Чистец коротко кивнул:

– Хорошо, Портулак будет добиваться встречи с Фантомом, обращаясь к правителям Невмы от имени Линии. А пока не начала… Портулак, ты хоть отдаленно представляешь, о ком или о чем речь?

Лихнис пришел ко мне чуть позже, когда я ждала ответ магистрата на просьбу об аудиенции. Я стояла на балкончике с низкими перилами, который сообщался с комнатой через проницаемую дверь-мембрану, собиралась с мыслями, выстраивала факты в подобие убедительной, логически обоснованной линии. Чистец внес сумятицу в мои мысли, пробил брешь в тонюсеньком слое уверенности. Я заглянула в космотеку и выяснила, что гнев Фантома уничтожал целые цивилизации. С другой стороны, жизнь на Невме существует лишь благодаря ему. В отсутствие крупных организмов именно Фантом поддерживает динамику местной атмосферы – поглощает углекислый газ и выделяет кислород. Не верится, что машинный интеллект делает это исключительно ради себя.

Фантом терпит нас, даже поощряет наше присутствие на Невме. Только неизвестно, пощадит он меня или сочтет назойливой. Я смотрела в голубое небо, проколотое золотыми башнями Имира, и гадала, хватит ли мне пороху сделать все, что нужно.

За спиной раздался голос Лихниса:

– Глянь, что я принес.

Я обернулась: Лихнис входил на балкон с куском шоколадного кекса в салфетке.

– Спасибо.

– Аппетит у меня не лучше твоего, но я надеялся, что твой проснется ближе к полудню.

Я взяла кекс и откусила кусочек:

– Ты, как всегда, прав. Мандражирую, а есть хочется. Ну, что скажешь, как мы с тобой держались за завтраком?

– Отвратительно. Хотя в такой ситуации не облажаться было трудно.

– Меня удивил Чистец.

– А меня – нет. Этот пройдоха в лидеры выбивается. При Овсянице и других альфа-самцах шансов у него не было, а сейчас – пожалуйста, дорога расчищена.

– Про альфа-самок не забывай.

– Видела, как он командовал за столом? Будто мы его императором признали! Хватило наглости заявить, что я попрал традиции Линии! По традиции в Линии равноправие, то есть никаких лидеров.

– В критической ситуации разрешается создать актив, группу для принятия решений.

– Да, но мы чуть ли не со дня основания обходимся без актива. Отгадай, кто выступил первый, когда предложили создать актив? Небось наш император его и предложил. Зачем нам актив? Прямое голосование подходит идеально, особенно сейчас.

– Другие шаттерлинги осадят Чистеца. Друзья у нас еще есть. Заметил, как они сплотились, когда я заговорила о визите к магистрату? Половина собравшихся меня поддержала.

– Хм.

– Что значит «хм»?

– Ничего особенного. Просто думаю, была ли та поддержка искренней.

– Разве могла она быть неискренней?

– Кое-кто надеется, что ты получишь отказ от магистрата и опозоришься на всю Невму. А кое-кто – совершенно не удивлюсь! – ждет, что попадешь к Фантому и опозоришься.

– Смерти мне никто не желает.

– Верно, они твари, но не такие. Кое-кто нас с тобой не любит, но мы семья. Я бы никогда не пожелал смерти другому шаттерлингу Горечавки. Думаю, остальные от меня не отличаются.

– Надеюсь. Меня очень беспокоит наказание. Оно мечом надо мной висит.

– Если с Геспером получится удачно, может, и проблемы наши разрешатся сами собой.

– Все сразу?

– Ну, хоть некоторые. Геспер заступится за нас. Кто усомнится в словах человека-машины?

– Иначе говоря, вырисовывается еще одна причина рискнуть всем ради встречи с Фантомом.

– Ага. Ради этого и ради дружбы с Геспером. Мне вообще его не хватает.

– Я тут статей из космотеки начиталась. Чистец не преувеличивает – с Фантомом шутки плохи, так что риск огромный.

– Рискуем мы с тех пор, как нас создали.

– Точно. – Я доела кекс и принялась складывать из салфетки голубка. – Спасибо, что заботишься обо мне. Что бы ни случилось – и здесь, и после Невмы, – я рада, что мы вместе.

– Я без тебя с места не сдвинусь.

– По крайней мере, наша связь больше не тайна. Шифроваться незачем.

– Мы поплатимся, – мрачно предрек Лихнис. – Рано или поздно нам предъявят счет. Надеюсь, ты это понимаешь.

Бумажный голубок был готов – с желтовато-коричневым глазами и раскрашенными перьями. Голубь хлопал крыльями. Я выпустила его и проводила взглядом: лети, лети навстречу контейнеру для макулатуры. Мы с Лихнисом взялись за руки, потом крепко обнялись.

– Пусть делают что хотят. Я готова к худшему.

Тут у меня в комнате раздался звонок.

Кабинет Джиндабин находился на самом верху башни, в четырехгранном куполе с прекрасным видом, открывающимся в любую сторону. На стенах вместо декоративных сабель висели крылья – синие, зеленые, ярко-красные; их глянцевитые грани покрывали волнистые имирские письмена. Там же были фотографии и пара произведений невмского искусства, очень напоминающих схемы замысловатых садовых лабиринтов. Три выпуклых окна выходили на город, целый лес золотых шпилей, за четвертым к горизонту тянулись бесконечные барханы серебристой пустыни. День стоял ясный, тихий, и в самой дальней дали я разглядела одинокую белую башню.

– Ваша просьба очень необычна, – проговорила Джиндабин, когда мы уселись лицом к ее столу. – Поймите, подозрительность моя вполне естественна. Линия Горечавки никогда не интересовалась нашей планетой, и вдруг вы желаете заглянуть в ее святая святых.

На столе магистрата стояло нечто вроде кальяна – яркий, деловито фырчащий чайничек с трубками и клапанами. Длинный, набранный из сегментов шланг заканчивался мундштуком, который магистрат то и дело подносила ко рту. Нам с Лихнисом подали имбирный чай – чашки весело звенели у нас в руках.

– Ваше внимание очень приятно, – продолжала Джиндабин, – но я чувствую себя девушкой, которую обольщает коварный кавалер. Что ваши космотеки говорят о Фантоме?

– Фантом – фракто-коагуляция, – ответила я. – Сейчас это воздушное существо, совокупность разрозненных элементов, а некогда он был человеком, носителем человеческого разума. Возможно, этот человек жил на Золотом Часе и звали его Вальмик.

– По-моему, мы впустую тратим время.

Тут вмешался Лихнис:

– Космотека говорит, что Фантом Воздуха воскрешал мертвых – и биологических существ, и механических.

– Для начала он убил множество существ.

– В космотеке указывается, что там не обошлось без провокаций, – заметил Лихнис, – мол, жертвы совершали действия, заведомо неприятные Фантому.

– Провоцировать Фантома ни один из погибших не хотел. Каждый из них считал себя умнее своих предшественников.

– Мы так не считаем, – покачала головой я, – и прекрасно понимаем, что прямой контакт можем не пережить. Но рискнуть готовы. Это ради нашего друга.

Джиндабин пососала мундштук – в чайничке закипело.

– Ради человека-машины. Может, стоит передать его заботам Каденции и Каскада?

– С ними мы, разумеется, посоветуемся, – заверила я, – но Геспер, видимо, чувствовал, что у Фантома больше шансов спасти его, чем у собратьев-роботов.

Джиндабин потерла щеку, поросшую тонкой золотистой шерстью. Пока свет не падал под определенным углом, шерсть поразительно напоминала человеческую кожу.

– Вы ставите меня в пренеприятнейшее положение.

– Нет, мы ходатайствуем о правах доступа, которые до нас получали очень многие путешественники, – поправила я.

– Тогда время было другое, а Фантом более предсказуем. За последние – нет, не годы – века он стал куда капризнее. Неприятные инциденты уже случались. Научный совет убедил власти, что внеплановые посещения недопустимы. До сих пор недовольство Фантома вымещалось на одиночках или на небольших группах, но вдруг он вообще не пожелает видеть людей на Невме? Говорят, именно он уничтожил Пластиков, а потом Кормильцев.

– Если бы его тяготили люди, он бы давно избавился от вас, – заметил Лихнис.

– Вам легко говорить, вы – гости, можете улететь когда пожелаете и не обязаны Фантому воздухом, которым дышите.

– Конечно, просьба необычна, и вы вправе нам отказать, – примирительно сказала я. – Обещаю в точности следовать рекомендациям научного совета. При малейших признаках недовольства со стороны Фантома контакт я прерву.

– Знаете ведь, что отказать я не могу, – посетовала Джиндабин.

– Еще как можете, – возразила я.

– Неужели? Притом что Линия Горечавки следит за каждым моим шагом? На орбите нет и пятидесяти кораблей, но мы четко представляем, что они сотворят, если мы проявим строптивость. Башни превратятся в пыль, на Невме даже руин Дара Небес не останется.

– Мы не такие, – заверил Лихнис. – Мы не терроризировать вас пришли.

– Это вы так думаете. Видимо, не склонны к террору – как человек, как личность. Но вместе вы – Линия. Линии всегда добиваются желаемого. Исключений нет.

– Но мы же с просьбой к вам обратились, – жалобно напомнила я.

– В полной уверенности, что в итоге я соглашусь.

– Линия Горечавки не такая, – повторил Лихнис. – Террор и давление не в нашем духе.

– Если я откажу, вы закроете эту тему?

Мы с Лихнисом встревоженно переглянулись.

– Да, несомненно, – кивнула я. – Власть здесь принадлежит вам, а не нам.

– Чистец – шаттерлинг решительный. По-вашему, как он отреагирует, когда вы сообщите ему о моем отказе? Думаю, не обрадуется. Моральные принципы у вас, может, и есть, но, действуя сообща, вы – чудовища. Сколько раз я наблюдала это в других Линиях.

– Мы не чудовища, – возразила я. – Не верите – откажите нам. Клянусь, вы не пострадаете.

– А через тысячу лет? Через десять тысяч? Время для вас ничто.

– Мы изменились, – сказал Лихнис. – Если в прошлом и совершались подобные поступки, теперь все иначе.

Джиндабин положила мундштук на малахитовую подставку в виде крюка с зубцами.

– Ступайте! – велела она, взяв со стола лист бумаги. – Решение я сообщу вам чуть позднее.

В полдень на балконе башни, где нас поселили, мы встретились с Каденцией и Каскадом. Лихнис с яблоком в руке сидел в низком кресле и в разговоре почти не участвовал.

– Спасибо, что согласились прийти, – проговорила я, кивнув безупречно красивым созданиям.

Ответила мне Каденция – серебристый робот с внешностью женщины:

– Портулак, это такая малость! Нам с Каскадом не терпится повидать Геспера и посмотреть, чем ему можно помочь. Вы не поверите, но сострадание к братьям-машинам нам не чуждо. Нам больно думать о том, что Геспер мучится.

– Роботы умирают? – спросила я.

– Да, конечно, – отозвался Каскад. – Уничтожить робота можно. Вдали от родины, от поддерживающих систем нашей цивилизации мы уязвимы почти так же, как люди. – Он коснулся груди белым пальцем. – Меня можно убить хоть сейчас, если правильно выбрать оружие.

– Но ведь ваши архивы и системы где-то далеко, в Кольце Единорога.

– Ближайшая часть Кольца в десятках тысяч световых лет отсюда. За время моих странствий случилось многое, но домой я переслал лишь малую часть информации. Если меня сейчас убьют, весть о моей гибели достигнет Кольца через десятки тысяч лет. Впоследствии соплеменники смогут активировать копию меня с полным набором моих воспоминаний и опыта. Только новый робот будет не мной, а существом, имеющим со мной отдаленное сходство. – Каскад наклонил красивую голову. – Вы, как шаттерлинги, должны нас понимать. Воспоминания у вас почти идентичные, но это не значит, что вы не боитесь смерти.

– В самом деле, боимся, – отозвалась я. – Но как насчет Геспера? Он может умереть?

– Безусловно. До осмотра мы можем только гадать, какие повреждения он получил. Точно знаю одно: если вернуть Геспера в Кольцо, шансы восстановить его резко возрастут.

– Для этого понадобится корабль, – вставила Каденция.

– А вы без корабля?

– Своего у нас нет. Сюда нас привезла Эспарцет.

Мои мысли прервал смачный хруст. Лихнис внимательно следил за разговором, хотя старательно изображал безразличие.

– Но ведь когда-то корабль у вас был, – заметила я.

– Когда-то был, – равнодушно проговорила Каденция. – Его уничтожили задолго до того, как мы попали на сбор Оленьков. С тех пор мы зависим от милости людей. – Каденция махнула рукой, будто отметая проблему. – Не важно! Корабли – тупые жестянки с интеллектом булыжника. Нам они неинтересны.

– Хорошо бы вам взглянуть на Геспера, – гнула свою линию я. – Помогите хоть спустить его на Невму в целости и сохранности. Я боюсь его двигать.

– Спускать его незачем, – сказал Каскад. – Все, что сможем, мы сделаем на вашем корабле.

– Вам не нужны имирские материалы и инструменты? – удивилась я.

Каденция издала короткий клохчущий звук, – вероятно, так люди-машины выражают насмешку.

– Жители Невмы очень славные, но использовать их инструменты для ремонта Геспера все равно что нейрохирургу – мясницкий нож.

– В крайнем случае и мясницкий нож сойдет.

На опалесцирующе-белом лице Каскада появилась натянутая улыбка.

– Есть варианты получше. Мы – машины гибкие, перестраиваемые. Нынешняя гуманоидная форма принята нами лишь для удобства. Мы без труда сформуем нужные Гесперу интерфейсы, но сперва должны попасть к вам на корабль.

– Это можно устроить, однако мне все равно хочется спустить его на Невму.

– Спускать его незачем, – повторил Каскад.

– У меня есть причина. В двух словах не объяснишь, но Геспер попросил об одолжении. – Я сделала глубокий вдох. – Вы давно на Невме и наверняка слышали о Фантоме Воздуха.

– Ну да, – осторожно ответила Каденция.

– Вы общались с ним?

Она – я не могла не думать об этой машине как о «ней» – покачала красивой гордой головой:

– Нет, не общались. Повода не было. Фантом не настоящий машинный разум и особого интереса для нас не представляет.

– Это и к людям относится?

– Как раз наоборот. Органический интеллект для нас просто пленителен. Скользкая серая масса с признаками сознания – как тут не очароваться?

– По развитости Фантом – промежуточная стадия между человеческим и настоящим машинным сознанием, – пояснил Каскад. – Происхождение непонятно, сущность нестабильна. Его и объектом исследования не сделаешь – слишком много переменных.

«А еще вы его опасаетесь», – подумала я.

Раз Фантома боятся люди, то и машинный народ наверняка тоже. Лихнис перехватил мой взгляд и подмигнул.

– Меня он интересует, – сказала я вслух. – Геспер хорошо знал, куда мы летим, и, как нам кажется, хотел, чтобы его доставили к Фантому.

– По-вашему, зачем эта встреча? – спросил Каскад.

– Имеются документальные свидетельства того, что Фантом исцелял раненых путешественников и восстанавливал машины, – объяснила я. – Вполне вероятно, он и Гесперу поможет.

– Или сломает его окончательно.

– В этом случае часть Геспера вольется в память Фантома. Думаю, он хотел попробовать такой вариант.

– Престранное желание, – отметила Каденция.

– То, что мы здесь, тоже престранно. И что привезли раненого робота – тоже.

– Тем не менее.

Повисло молчание. Роботы стояли неподвижно, но огоньки за стеклянными панелями в их головах кружились, как безумные светлячки. Видимо, в моем присутствии велась тайная беседа на недоступной мне скорости. Секунды тишины по меркам машинного разума наверняка равнялись годам бурных дебатов.

«Они умнее нас, – подумала я. – Умнее, сильнее, быстрее. Скоро наступит момент истины: мы или они».

– Мы поднимемся на ваш корабль и осмотрим Геспера, – предложила Каденция.

– Попробуем наладить с ним контакт, – добавил Каскад. – Если не получится, спу́стите его на Невму и покажете Фантому.

Меня захлестнула радость пополам с замешательством. Пусть осмотрят Геспера, нельзя лишать их шанса пообщаться с ним. Может, он объяснит им, чего именно хочет?

– Спасибо, – ответила я, собравшись с мыслями. – Я очень вам благодарна.

– Вы думали, мы станем мешать вашим планам? – мягко спросил Каскад.

– Если бы вы отказались помогать, я бы не обиделась. Для нас Геспер гость, а для вас – соплеменник. Если бы вы решили, что у вас больше прав на него, я бы… Я бы не спорила.

– Но огорчились бы, – подсказала Каденция.

– Да, я чувствовала бы, что подвела Геспера.

– Мы этого не допустим. Вы столько заботились о Геспере, большое спасибо. – Каскад глянул на свою серебристую подругу, потом на меня. – Портулак, когда можно подняться на ваш корабль?

– Как только я получу разрешение Линии вывести шаттл на орбиту. Проблем возникнуть не должно, но пару часов это занять может.

– Тогда ждем ваших указаний, – с поклоном проговорила Каденция.

Глава 15

Во второй половине нашего первого дня на Невме из стазиса вывели трех оставшихся шаттерлингов. На большую посадочную площадку, где накануне встречали нас, они вышли оглушенными, настороженными, словно не верили в счастливый поворот судьбы. Будто очнулись от одного сна и решили, что попали прямехонько в другой, который может оборваться в любую минуту.

После торжественной встречи с чиновниками Невмы, шаттерлингами и другими гостями – не такой пышной, как вчера, только Люцерна, Донник и Маун не могли этого знать – они подошли к нам с Портулак.

– Лихнис, Аконит нам все рассказал, – начала Донник. – Не знаю, как вас благодарить.

– Вы сделали бы то же самое, – отозвался я.

– Хотелось бы так думать, но уверенности нет. Главное – вы это сделали риску вопреки. Портулак, Лихнис, спасибо! Теперь я горжусь тем, что принадлежу к Линии Горечавки.

– Тут о наказании поговаривают, – сказал я, глянув через плечо, чтобы проверить, нет ли поблизости Чистеца. – Друзья нам с Портулак ох как нужны – вдруг нашу судьбу будут решать голосованием?

– Не верю, что они серьезно, – заявил смуглый красавец Маун.

– Увы, это так, – заверила Портулак. – Но если у нас есть союзники, все не так плохо.

– Союзников у вас больше, чем вы думаете, – вмешалась Люцерна и пристально взглянула на спутников. – Синюшка и другие… Что стало с ними?

– Они здесь и по-прежнему в стазисе, – ответил я. – Волчник поручено провести допрос.

– У нее получится, – хмыкнул Маун.

– Тебя послушать, это плохо.

– Синюшку она допрашивала… с особым усердием, – проговорила Донник, понизив голос.

– Ну, я бы тоже усердствовала, – призналась Портулак.

– Не так, как Волчник. Ее чуть ли не сдерживать пришлось. Не хотелось, чтобы пленный погиб, не сообщив ничего полезного. Ей всех поручили?

– За ней присмотрят, – пообещал я.

– Хорошо бы, – проговорила Люцерна. – На Синюшку нам всем плевать, пусть хоть тиграм его скормят. Но прежде надо развязать мерзавцу язык.

Тот день был богат событиями. Минуарция готовилась извлечь мою нить из воспоминаний выживших, что каждому из нас сулило безболезненную, но долгую процедуру считывания памяти. Сложность заключалась не в устройствах, благо имелись стандартные схемы для синтезатора, а в том, как организовать нас, чтобы уложиться в несколько дней, а не в полмесяца. В знак доброй воли и своей откровенности первым на проверку явился я.

– Лихнис, тебя я могу пропустить, – сказала Минуарция, когда мы остались вдвоем в комнате, отведенной ей для работы. – Спасибо за готовность, но между нитью и воспоминаниями о тех же событиях в основной твоей памяти возникнет противодействие. Никогда не понимала, зачем Линия обязывает нас получать копии собственных нитей.

– Традиция, – отозвался я, – а еще профилактика диверсий. Задумай я подсадить какую-то гадость в головы братьев-шаттерлингов, неминуемо заразил бы и себя.

– Ну, если бы ты вредил сознательно, то принял бы меры предосторожности.

– Да, но так хлопотнее, а значит – рискованнее. В общем, думаю, традиция больше символическая, чем практическая. Так ты собираешься меня сканировать?

– Да, если у тебя нет других дел. Или хочешь посмотреть, как развлекается Волчник?

– Неужели я слышу подкол?

Минуарция сморщила нос, словно в комнате дурно пахло:

– Давай попробуем. Если отношение сигнала к помехам будет невыгодно низким, я тебя отсекаю.

– Даже звучит больно.

– Ложись сюда! – с преувеличенной строгостью велела Минуарция.

Она знала, что нравится мне, и в любом нашем разговоре сквозило некоторое напряжение. По-моему, я ей тоже немного нравился.

Я лег на кушетку и выдохнул. Минуарция приступила к сканированию: взяла нечто вроде тюбика и выдавила его содержимое на левую руку, от ладони до нижней части плеча, – получилась сеть толстых восковых линий, соединяющих кончики пальцев с изгибом локтя. На правой руке Минуарция колец не носила, зато на левой – множество, но восковые линии их не задели. Несколько секунд – и сеть из механогеля стала рабочей. Минуарция держала ладонь близко к моей голове, словно грелась у горячего камня. Пальцы были напряжены, как у балерины во время танца, – Минуарция медленно двигала ладонь, поглядывая на стену, где появлялись результаты. Пока транскраниальные сенсоры копались в моей памяти, выискивая соответствия тегам нити, я чувствовал вспышки неосознанных воспоминаний, этакие блеклые картинки на экране сознания. Совсем как при входе в Палатиал, когда игра сканирует разум.

– Планы полетов что-нибудь дали?

– Не шевелись! Не будешь дергаться и болтать – управимся быстрее.

– Извини.

– Планы полетов я еще не смотрела. Наберу сканы нитей, начну сопоставлять, тогда и займусь планами. Вряд ли раскопаю что-то интересное, но попробовать стоит. Кстати, за тобой должок. За завтраком я тебя прикрыла.

– Угу, согласен.

– Уверена, у тебя будет шанс со мной расплатиться. Кто знает, вдруг однажды я отмочу что-нибудь идиотское, ну свою нить сотру? – Свободной рукой Минуарция поправила выбившуюся прядь голубоватых волос. – Лихнис, ты невыносим. Порой я думаю, что ты воплощение идеалов Линии, порой – что тебя давно следовало отлучить. Ты слишком несерьезный, в этом твоя проблема. Временами это здорово – нельзя же всем быть как Овсяница и Чистец, но в остальных случаях… Ладно, хватит. Тебе ведь это и так каждый день говорят. Хорошо, что у тебя есть Портулак, – она не даст свернуть на кривую дорожку. Терпения этой женщины целой галактике хватит! Будь на ее месте я… тебе бы памятник давно поставили.

Другими словами, она бы меня убила.

Минуарция быстро закончила и позволила мне подняться с кушетки.

– Получились чистые сканы?

– Не хуже, чем я ожидала. – Минуарция содрала с руки полоски механогеля и скатала в шарик, который втянулся обратно в тюбик. – Особой пользы пока нет, но, когда сложу все, что-то путное получиться должно. Строго между нами – говорить об этом все равно придется, – ты ведь ничего не скрываешь? Не для этого нить стер?

– Если я что-то скрываю, то делаю это мастерски, потому что даже сам об этом не догадываюсь.

– Вполне вероятно. С памятью такое выделывают! Только… – Минуарция осеклась. – После всего случившегося я тебе верю. Не отрицай, недостатков у тебя уйма, но с бойней ты вряд ли связан. Ты как мальчишка, ищущий на берегу красивые ракушки. Увидел яркую, притащил домой и давай хвастаться, не понимая ее истинной ценности. – Минуарция сделала многозначительную паузу. – Зато понял кто-то другой. Кто-то увидел твою находку и решил, что все мы должны из-за нее умереть. Сейчас нам просто нужно найти ту ракушку.

– Минуарция, я так рад, что ты выжила!

– Значит, нас уже двое.

Четыре стазокамеры поставили на постамент в центре зала, который Волчник выделили для допросов. Чуть поодаль высились ярусные скамьи для зрителей, еще дальше – стены с узкими оконцами, в которые сочился тусклый дневной свет. Места хватило и для шаттерлингов, и для гостей, и для небольшой группы местных. Многие уже собрались, когда транспортер высадил меня у входа. Только что на моих глазах в небо взмыл шаттл Портулак. Я сгорал от любопытства: очень хотелось услышать, что пленные скажут в свое оправдание.

Волчник не просто отличалась пунктуальностью, а умела появляться в самый нужный момент. Стоило ей войти, атмосфера накалилась, разговоры сменила звенящая от напряжения тишина.

Волчник черной статуэткой замерла перед постаментом.

– Шаттерлинги и гости, благодарю, что пришли! – обратилась она к собравшимся. – Сегодня я допрошу пленников с помощью синхросока. – Волчник подняла руку, обнажив тонкое запястье. На нем белел массивный хронометр с переливчатыми шкалами и рифлеными головками. – Поскольку вас заблаговременно предупредили, полагаю, почти у каждого есть синхросок или аналогичное средство для сжатия субъективного времени. Кратность сжатия – сто, но задавать ее будете по моей команде.

Двери всех камер были открыты, демонстрируя пленных в алых пузырях сжатого времени. Волчник поднялась на постамент и подошла к правой:

– По имени мы знаем лишь заключенного в крайнюю стазокамеру слева. Камера Синюшки – лучшая из четырех, у него самые высокие шансы пережить возврат к реальному времени. У других шансы пониже, не исключено лущение. Поэтому их я решусь выводить из стазиса, лишь убедившись, что без внешнего воздействия выкачала все, что могла. Впрочем, пленным это неизвестно.

Волчник открыла контрольную панель с такой же градуированной шкалой, какую я видел на камере Синюшки еще на «Лентяе». Этот рычаг был повернут вправо почти до отказа, значит кратность сжатия достигла примерно ста тысяч – то есть секунда в стазисе приблизительно равнялась одному дню во внешней среде. С тех пор как я позавтракал с другими Горечавками, пленный едва успел моргнуть. На жест или простую фразу у него могло уйти два-три стандартных дня.

Волчник повернула рычаг влево, снизив кратность до ста. Пленник еще казался неподвижным, но за минуту его грудь заметно поднялась и опустилась. Он дышал, он не погиб! Из алого пузырь превратился в розовый.

– Он видит и слышит только меня, – объявила Волчник, бросив взгляд на собравшихся. – Между мной и вами защитный экран. Впоследствии можно будет провести перекрестный допрос, но пока разумнее мне общаться с пленными в одиночку. Соответствующее разрешение Линии у меня, конечно, имеется. – Волчник коснулась хронометра пальцем. Ногти у нее были длинными и заостренными. – Сейчас я должна замедлиться. Желающих следить за разбирательством прошу сделать то же самое. Задаем продолжительность шесть часов – на несколько минут беседы этого достаточно.

Волчник охватил псевдопаралич – синхросок тормозил ее умственную деятельность, и, хотя физические процессы не остановились полностью, Волчник упала бы с постамента, если бы ее костюм не застыл, превратившись в поддерживающий корсет. Теперь ее субъективное сознание, сердце и легкие работали в том же ритме, что у пленных. Медленно, очень медленно Волчник открыла рот – послышалось что-то невнятное.

Под действием синхросока разговаривать невозможно: голосовой аппарат человека не способен издавать звуки протяженностью в несколько минут. Но костюм Волчник распознавал намерения хозяйки и, воссоздавая ее голос, подавал пленным и в акустическую систему зала. В итоге мы слышали нечто вроде песни кита – унылое, низкое, с дозвуковыми унтертонами.

Я вытащил из кармана черный пузырек и капнул в глаза по холодной капле синхросока. Препарат тут же начал действовать, ослабив мигательный рефлекс. На своем хронометре я задал продолжительность шесть часов и нужную кратность замедления. Закружилась голова – синхросок воздействовал на организм, а потом единственным проявлением его влияния стало мелькание минутной стрелки, которая крутилась, как мощная центрифуга. Большинство наблюдающих замедлились вместе со мной. В нормальном режиме остались лишь несколько присутствующих, их выдавали резкие суетливые движения.

Голос Волчник звучал все выше и выше, пока не стал внятным и нормальным.

– …Линии Горечавки, Дом Цветов, – представлялась она в трансе. Значит, я пропустил секунды две, не больше. – Ты у нас в плену на планете, название и расположение которой я не считаю нужным раскрывать. Интересует нас не справедливость, а лишь хладнокровная месть.

Пленный не ответил. Он полностью ожил, ерзал в кресле, насколько позволяли фиксаторы, и следил за каждым движением Волчник.

– Впрочем, возможны уступки в обмен на информацию, – проговорила та, поглядывая на скрытых зрителей. Костюм позволял ей нормально передвигаться. – Вас четверо, а нам хватит признаний одного. Стазокамеры повреждены, шансы благополучно вернутся к нормальному времени у вас незавидные. Если расскажешь то, что нам нужно, обещаю приложить максимум усилий, чтобы ты выжил. Но только если ты поможешь нам. Если расскажешь все прямо, без утайки. – Волчник подбоченилась. – Ну так что?

Пленный не то улыбнулся, не то ухмыльнулся – толком не разберешь.

– Горечавка, я видел, что мы с вами сделали. И скольких убили, знаю.

– К счастью, есть выжившие, их больше, чем ты полагаешь. И опоздавшие есть.

– Думаешь, я поверю тебе на слово?

– Если хочешь увидеть остальных, я выведу тебя из стаза. Вот и погрузишься в реальность.

– Да у тебя пороху не хватит. Попробуешь меня вывести – останешься с носом.

– По-твоему, не рискну? Не так уж ты мне и нужен живым.

– Ну вот, опять голословное заявление.

– Тебе известно, сколько вас было на корабле.

– Но неизвестно, сколько уцелело. Ну, покажешь ты еще троих, почем мне знать, что это не голограмма?

– Кто вас послал?

– Мы сами.

– Ответ неверный. Расскажи, какое участие в бойне принимали Марцеллины.

– Не знаю, сама расскажи.

– Марцеллинам поручили уничтожить гомункулярные пушки. Они ослушались, иначе наш разговор не состоялся бы. Это диверсия на уровне Линии или Синюшка действовал самостоятельно?

– Кто такой Синюшка?

– Мое терпение не бесконечно, – предупредила Волчник, взявшись за рычаг на контрольной панели. – Сдвину его до отказа влево, и ты проснешься. Сдвинуть?

– Как тебе угодно.

– Объясни, как с засадой связана нить Лихниса. Что в ней такого важного?

– Лучше спроси об этом Лихниса. Или его мы тоже убили?

– Ты шаттерлинг Линии? Марцеллин?

– Неужели я похож на Марцеллина?

– На спор я сказала бы, что ты из Линии Шашечницы. Сходство я заметила, лишь когда ты заговорил, но у тебя такой же надменный оскал и вызывающий блеск в глазах.

Волчник внимательно следила за пленным: вдруг ненароком выдаст свои истинные чувства? Жаль, нельзя было прочесть его мысли – через стазопузырь мозг не просканируешь.

– Раз ты думаешь, я из Дома Мотыльков, обсуди это с ними.

– Да, – глубокомысленно изрекла Волчник, – ты из них, из любителей двигать звезды. – Без предупреждения она вернула рычаг на прежнее место, сковав шаттерлинга-злодея параличом стазиса.

Неподвижность пленного мы видели даже под синхросоком, ведь у него кратность замедления в тысячу раз превышала нашу.

– Хочу сразу посмотреть, Шашечница он или нет, – заявила Волчник. Свет, лившийся в узкие оконца у нее за спиной, теперь падал совершенно иначе.

– В космотеке наверняка есть поименный список шаттерлингов Дома Мотыльков. Не факт, что мы узнаем нашего фигуранта – как и мы, они меняют внешность, – но проверить стоит, – сказал Аконит.

– Вот и займись, – велела Волчник. – Погибших и пропавших без вести не забудь.

Аконит коснулся своего хронометра, вернул себя в нормальное время и быстрее молнии полетел к выходу. Дверь открылась, закрылась, на миг показав сумеречное небо, а через пару субъективных секунд Аконит уже опять сидел на своем месте и замедлялся.

– Имя пробил, – отрапортовал он. – Это шаттерлинг Линии Шашечницы, зовут его Вилохвост. Считается погибшим десять циклов назад по их исчислению.

– Примерно так же, как Синюшка, – отозвалась Волчник. – Значит, их уже двое – шаттерлинги, которых считали погибшими, а они живы-живехоньки. Думаю, стоит и оставшимися двумя заняться – вдруг услышим ту же историю?

– Хочу задать этому Вилохвосту один вопрос, – вмешался я.

– Какой еще вопрос? – не взглянула, а прямо зыркнула на меня Волчник; даже не верилось, что недавно эта девушка благодарила меня за спасение.

– Хочу спросить, не слышал ли он о Доме Солнц?

– Нет такой Линии, – отрезала Волчник.

– Но мне хотелось бы увидеть его реакцию.

– Зачем? Что, по-твоему, он может сказать? Синюшка Дом Солнц не упоминал.

– Подозреваю, что в бойне задействован некий Дом Солнц. О нем говорил Геспер, хотя из-за провала в памяти не мог восстановить, откуда взялось это название.

– Разве Линия может существовать тайком от всех? – удивился Горчица. – Мы знаем, кто мы, знаем, кто в Союзе, знаем, кого исключили. В нашей истории нет места для Линии-невидимки.

– Вдруг Линия появилась лишь недавно и не попала в космотеки? – предположил Маун.

– Вопрос задать можно, – поддержала Донник, подавшись вперед. – По-моему, Лихнис прав: факты дружно указывают на связь бойни с Вигильностью. Геспер тоже интересовался Вигильностью. Была бы у нас в запасе тысяча лет – отправили бы туда экспедицию вопросы задавать. Но времени нет, поэтому ограничимся тем, что можно выяснить на Невме.

Я глянул на хронометр – стрелка крутилась как бешеная. В замедленном режиме, указанном Волчник, мы провели четыре минуты, а в реальности прошло почти шесть часов.

– Спроси его, – не выдержал я.

Волчник снова зыркнула на меня – не любит, когда ей указывают, – тем не менее рычаг дернула и кратность сжатия снизила.

– Развлекаетесь? – подначил пленный.

– Ты Вилохвост из Линии Шашечницы, – начала Волчник. – Тебя считают погибшим: хотел, мол, пронестись через дважды вырожденную бинарную систему, да с приливными силами напутал. По крайней мере, так утверждают космотеки.

– Тебе виднее.

– Еще бы. – Волчник обожгла меня гневным взглядом. – Вилохвост, есть один вопрос. Расскажи про Дом Солнц.

– Такого нет.

Ответ получился слишком поспешным, это почувствовали все.

Глава 16

Каскад и Каденция стояли на коленях над искореженным Геспером. На «Серебряные крылья зари», то есть на орбиту Невмы, мы поднялись два часа назад. C тех пор живые роботы не отходили от раненого, и их пальцы без устали ощупывали место, где бедняга Геспер слился воедино с обломком корабля. Они не разговаривали и почти не шевелились – только бешеный танец огоньков за стеклянными панелями указывал на активность. Со дня нашей высадки на Невму Геспер совершенно не изменился, по крайней мере внешне. У него огоньки по-прежнему напоминали затухающие угли и едва двигались. Каскад и Каденция не просто касались его, а словно погружали пальцы в золотую броню. Можно было подумать, что она мягче и податливее глины. Хотя оба человека-машины отстранились – медленно и синхронно, – отпечатков на золотых пластинах не осталось.

Каденция обратила ко мне прекрасное серебряное лицо:

– Портулак, Геспер жив. Тяжелое ранение вынудило его защитить свой интеллект, сконцентрировать сознание, превратив себя в слабо мерцающий светоч ума и памяти. Спасти его можно, только не здесь.

– Тогда где? На Невме?

– Там тоже ничего не получится, – ответил за нее Каскад. Его певучий голос успокаивал и ободрял, даже когда новости были откровенно ужасными. – Геспера нужно вернуть в Кольцо Единорога, к машинному народу. Там его полностью восстановят и вознаградят за труды.

Путь в Машинное пространство займет десятки тысячелетий, обратный – еще столько же, если Геспер вообще вернется. Даже мне, шаттерлингу, привыкшему мерить время циклами, такой срок казался бесконечным.

– Путь-то неблизкий. Геспер его выдержит?

– Это зависит от корабля, – сказала Каденция. – Корабль нужен быстрый, чтобы сократить субъективное время путешествия. В латентность Геспера не погрузить, то есть перелет он прочувствует с первой секунды до последней, как отмерят корабельные часы.

– Разве нельзя собрать большую стазокамеру?

– В Имире нет соответствующих технологий, а у нас – нужных инструментов.

– А если разобрать его? Сложим в стазокамеру по частям…

– Геспер не перенесет разборку, – покачал головой Каскад. – К тому же его сознание распределено по телу. Отсоединение любой части опасно.

– Сами же сказали, что Геспер сконцентрировал сознание, – напомнила я слова Каденции.

– Это образное выражение, – отозвалась та. – Технические подробности вам не понять. Уверяю, возвращение в Кольцо Единорога – единственный шанс.

– Можно спустить его на Невму?

– Если аккуратно, то да.

– Тогда мне хотелось бы показать его Фантому. Ну, об этом мы уже говорили. Пользы может и не быть, но попробовать стоит.

– Мы не возражаем, – согласился Каскад. – Спускать его на Невму рискованно, но рискованно и везти на родину в таком состоянии.

– Вы считаете, что Геспер погибнет при любом раскладе, – догадалась я.

– Такой вариант не исключен, – подтвердила Каденция. – Вашему пожеланию мы препятствовать не станем и, если хотите, поможем все организовать.

– Я пока не получила разрешение местных властей…

– Мы можем поддержать ваше ходатайство, – проговорил Каскад. – Раз Геспер обратился к вам с просьбой, мы тоже обязаны к ней прислушаться.

– Давайте перенесем его в шаттл, – предложила Каденция.

– Ну, если вы считаете… – Я замялась.

– Мы будем очень осторожны и внимательны, – пообещал Каскад.

Роботы подошли к искореженному Гесперу с разных сторон и подняли без малейших усилий, плавно и грациозно. Я хотела отключить гравитацию или вызвать погрузочный челнок, однако Каскад и Каденция в моих услугах не нуждались.

Раненого человека-машину пронесли через весь корабль в главный грузовой отсек, куда я пристыковала шаттл. Когда мы прилетели, Каскад и Каденция расспрашивали о моем флоте. Число кораблей, которые я вожу с собой, вызвало если не искреннее удивление, то вежливый интерес. Но сейчас роботы полностью сосредоточились на пострадавшем и на мой флот внимания не обращали.

В Имире мы сели уже после заката – остывающие барханы пели свою колыбельную. По моей просьбе Геспера отнесли в безопасное помещение в башне, где нас всех поселили. Мне претило держать Геспера взаперти, как багаж, зато комната могла известить меня о малейших изменениях в его состоянии.

Я вернулась к себе в апартаменты, но, как ни странно, не застала там Лихниса. У себя он тоже отсутствовал. Я почувствовала себе брошенной. Когда мы с роботами улетали на орбиту, Лихнис очень тревожился. А может, я внушила себе и это, и то, что он будет ждать, а потом скажет, как соскучился.

Мрачная, подавленная, я еще и на ужин опоздала, поэтому велела апартаментам приготовить что-нибудь по традициям Горечавок, но ела без аппетита – открыла балкон, разулась и, устроившись на кровати, смотрела, как теплый ветерок колышет занавески. Мимо то и дело проносились жители Невмы на сверкающих пестрых, словно витраж, крыльях.

Я размышляла, что большинство этих летунов умрут прежде, чем кто-нибудь из Горечавок высадится на другую планету. Только они, похоже, об этом не горевали и не казались несчастнее других обитателей галактики – летали, будто родились для этого, будто их крылья чудеснее любых чудес. Галактику они знали лишь по рассказам путешественников. Ну и пусть! Ну и пусть Всеобщий актуарий мрачно называл их цивилизацию однодневкой: мол, через цикл-другой ее перемелют жернова перерождения. Жителям Невмы интересен был лишь сегодняшний день, а вовсе не далекое будущее.

Вдруг Линии в корне не правы? Мы собирали информацию ради самой информации, растягивали жизнь на миллионы лет, но, даже когда многое получалось, когда нас не заманивали в ловушку и не ставили на грань вымирания, шаттерлинги не знали покоя. Вечная суета назойливым внутренним голосом гнала все увидеть, все раскопать, камня на камне не оставить. Мы – как дети, которым нужно перепробовать все конфеты, даже если потом затошнит. Мы понимали, что огромную галактику нам не облететь, но внутренний голос не велел опускать руки и твердил: «Мало стараешься».

И к чему это нас привело? Я прожила тридцать два цикла, но чувствовала, что знаю не больше, чем в день, когда выползла из камеры, голая, как новорожденный крысенок, но уже во власти ненасытного аппетита Абигейл: хочу насытиться этим миром, наесться им до отвала! Люди живут и умирают, совершают странные, бессмысленные поступки. С социумами то же самое, будь то город-государство или галактическая империя, захватившая тысячи систем. Все приходит и уходит, все сперва новое и многообещающее, потом – старое и унылое, все оставляет на листе вечности крохотный тающий след, отметину, которая со временем исчезнет.

– Ты вернулась!

У двери стоял Лихнис. Вошел он неслышно: шорох его шагов начисто заглушили шелест занавесок и вопли имирской музыки с соседней башни. Заканчивалась рабочая неделя – вот местные и веселились перед тем, как разойтись по домам.

– Ага, – отозвалась я, повернувшись к нему с бесстрастным видом.

– Я был на допросе, который вела Волчник, – объяснил Лихнис, постучав по хронометру. – Задали продолжительность шесть часов, так они пролетели в мгновение ока. В переводе на субъективное время это же всего ничего. Я вышел из зала и только тогда понял, что уже поздно. Извини, я очень хотел встретить тебя с орбиты.

Несчастная и подавленная, я была готова простить Лихнису все. Он ведь сказал, что собирался меня встретить. А что под синхросоком потерял счет времени – не беда, с кем не бывает!

– Я скучала по тебе, – призналась я. – А похвастаться мне особо нечем.

– Очень жаль. – Лихнис подошел ко мне и поцеловал. – Если хочешь, расскажи, как было дело.

– Рассказывать почти нечего. Каскад и Каденция долго ощупывали Геспера, потом сказали, что помочь не в состоянии. Он, мол, жив, но они восстановить его не могут. Точнее, здесь не могут. Ему, мол, нужно домой, к машинному народу, но нет гарантий, что Геспер долетит живым.

– Где он сейчас?

– Тут, в другой комнате. Мне позволили привезти его сюда.

– От магистрата нет известий?

– Нет.

– Время еще терпит. Если к завтрашнему утру ничего не прояснится, добьемся новой встречи с Джиндабин. Рано или поздно она согласится. В итоге все соглашаются.

Я такой оптимизм не разделяла, однако спорить не было ни сил, ни желания. Лихнис запросил у синтезатора два бокала холодного белого вина. Вместо того чтобы отдать один мне, он вынес оба бокала на балкон. Стекло весело звенело, и я нехотя поплелась следом, оставив туфли у кровати. Музыка звучала то громче, то тише – не мелодия, а штормовая волна. Может, ее включили не на той скорости?

– Как прошел допрос? – поинтересовалась я, и Лихнис рассказал во всех подробностях.

– По сравнению с утром фактов прибавилось. Пленного зовут Вилохвост, он из Линии Шашечницы. О Доме Солнц что-то знает, но отнекивается.

– Кто додумался спросить его об этом?

– Так, у меня мыслишка проскочила.

– Хороша мыслишка, – похвалила я, забирая один бокал.

– Кто стоит за бойней, до сих пор неизвестно. Линия-невидимка, о которой не знает даже Союз? С какого боку тут Марцеллины и Шашечницы?

– А Горечавки? Мы тут тоже замешаны.

– Потому что угодили в засаду?

– Потому что без шаттерлинга-предателя засады не было бы. Это уже факт. Без Горечавок гомункулярные пушки не попали бы на планету сбора.

– Я стараюсь об этом не думать, – проговорил Лихнис. – Хватит того, что, возможно, есть Линия-невидимка, которая вздумала нас уничтожить, – и без змей подколодных проблем хватает.

– Это может быть кто-то из нас.

– То есть я или ты?

– Я имею в виду выживших – Горечавок, добравшихся до Невмы. Допустим, кто-то знал о засаде. Разве трудно было спрятаться на время бойни, а потом разыграть сцену: вот он я, чудом уцелел? Откуда нам знать, что змея не сидела с нами за завтраком и не прикидывала, как бы прикончить остальных? Некоторые вели себя странновато.

– В смысле, как Чистец? – спросил Лихнис, не задумываясь о том, что за нами могут шпионить. – Нет, это не он. Чистец просто использовал шанс утвердиться за наш счет. Настоящая змея не высовывается, его или ее никто не подозревает.

– Или змеи все-таки нет, – добавила я.

– Может, и нет. Но пока не убедимся в обратном, исходить нужно из худшего. Мы успокоились, расслабились – и нас едва не уничтожили. Если бы корабли обыскали прежде, чем они попали в зону обстрела планеты сбора…

– «Абы» да «кабы» не считаются. Представляешь, сколько времени ушло бы на обыск? Больше, чем на саму встречу. Только грузовой отсек «Серебряных крыльев» отнимет целую вечность, а я далеко не самый скопидомистый скопидом. – Я покачала головой. – Не стоит ни сетовать, ни обвинять задним числом. Не так плохи наши принципы, раз проработали тридцать два цикла.

– Знаешь, о чем я постоянно думаю? – спросил Лихнис после паузы. – Не случись беда, мы никогда не попали бы на Невму. Не услышали бы песни барханов, не увидели бы прекрасный город… Нет, рано или поздно мы оказались бы здесь, только Невма была бы иной. К нашему следующему прилету тут сменится пяток цивилизаций, а от имирийцев останутся лишь воспоминания.

Я допила вино, мечтая, чтобы оно поскорее ударило в голову.

– Если ты хочешь разглядеть в этом позитив, то я к таким подвигам не готова.

– Нет, просто… Мир очень странный. Он до сих пор удивляет. Наверное, поэтому и стоит жить дальше. Если бы мы существовали среди постоянных дежавю, пусть даже с небольшими изменениями…

– Звучит здорово, конечно, если воспоминания приятные. Тебе вот закаты надоедают?

– Нет, – ответил Лихнис.

– А водопады или пляжи?

– Нет.

– Значит, нам есть ради чего жить.

За спиной прозвенел звонок. Я отдала свой бокал Лихнису и вернулась в комнату, оставив его на балконе. Выжидающий взгляд магистрата Джиндабин я почувствовала, едва устроившись у пульта управления.

– Я уже ничего не ждала, – призналась я.

– Разве я не обещала выйти на связь? – Магистрат и не пыталась скрыть раздражение.

– Просто уже поздно.

– Главное, за полночь не перевалило. Я дала слово сообщить решение к концу дня, но необходимые согласования заняли чуть больше времени, чем рассчитывалось. Вы не передумали насчет контакта с Фантомом Воздуха?

– Напротив, я окончательно убедилась, что это единственный шанс спасти Геспера.

Магистрат сощурила умные глаза:

– Завтра ровно в три часа пополудни на посадочной площадке восемнадцатого этажа вас будет ждать флайер с членом научного совета, специалистом по Фантому Воздуха, на борту. Если обстоятельства не изменятся, он доставит вас на наблюдательную платформу, где вы сможете встретиться с Фантомом.

Я почувствовала, что за спиной у меня появился Лихнис.

– Благодарю вас, магистрат! Благодарю, что дали разрешение, это очень любезно с вашей стороны.

– А по-моему, не любезно, а глупо.

Позор моей женской интуиции, ведь план Чистеца я разгадала лишь следующим утром, ближе к концу завтрака. Только мы собрались встать из-за стола, на балконе появились Каскад с Каденцией, и Чистец взмахнул салфеткой, словно фокусник – платком. Знали ли роботы о его задумке? По их невозмутимым лицам нельзя было этого определить.

– Пока все на месте, – Чистец оглядел стол, проверяя, не сбежал ли кто, – стоит обсудить небольшую проблему. Наши гости, посланцы машинного народа, имели несчастье вместе с нами угодить в бойню, то есть знают о наших проблемах не понаслышке. Радует, что они не пострадали, а еще больше – что не держат обиды за случившееся, ведь мы не оградили их от неприятностей.

– Разве могли вы предвидеть засаду? – спросила Каденция.

– Вряд ли, но проявить недовольство вы вправе, – ответил Чистец.

– Вы защищали нас как могли, а потом доставили сюда, на Невму, – продолжил Каскад. – У нас нет претензий ни к Линии Горечавки, ни к Союзу Линий. Однако факты не изменишь: совершено преступление и теперь в него вовлечен машинный народ.

– Вместе с нами весть о злодеянии должна попасть в Кольцо Единорога, – проговорила Каденция. – Машинный народ изучит факты и определит ответные санкции. Шаттерлинги Линии Горечавки могут не сомневаться: если потребуются карательные меры, мы полностью на вашей стороне. Надеемся, что преступление совершено малочисленной Линией, но поддержим вас, даже если ваш противник – целая цивилизация.

– Союзника мудрее или могущественнее Горечавкам не найти, – отозвался Чистец. – Поэтому мы обязательно поможем вам вернуться к своему народу.

Я замерла – до меня постепенно доходило, к чему он клонит.

– К несчастью, у нас нет средства передвижения, – посетовал Каскад. – Разумеется, проще отослать данные в Кольцо Единорога, но в этом случае, пока они не попадут на главный диск, не исключен перехват. Сигнал может исказиться или не достигнуть цели. Если мы переправим данные лично, машинный народ гарантированно получит их в первозданном виде. Мы также позаботимся, чтобы ответные меры были приняты с должной оперативностью.

– Нельзя забывать о Геспере. – Каденция повернула серебряную голову и перехватила мой взгляд. – Если на Невме не случится чудо, единственный шанс спасти его – отправить домой на самом быстром корабле.

– Вам нужны «Серебряные крылья», – прошептала я.

Каденция кивнула:

– Мы изучили технические характеристики всех кораблей на орбите Невмы. Все они быстры, но ваш способен развить скорость, максимально близкую к скорости света. К тому же у «Серебряных крыльев зари» наибольшие шансы выдержать длительный, даже по меркам Линии, перелет. Снижать скорость ради ремонта или апгрейда не получится.

– Они осмотрели корабли и сделали расчеты, – сочувственно проговорил Чистец, словно сам в этом не участвовал. – На твоем корабле у них больше всего шансов вернуться домой, причем вовремя, пока Гесперу не стало хуже.

– Твой корабль тоже быстр, – напомнила я.

– «Голубянка красивая» разгоняется быстрее, зато крейсерский потолок у нее ниже, чем у «Крыльев», а это принципиально.

– Мы постараемся вернуть ваш корабль, – заверил Каскад. – Считайте, что не подарили его, а сдали в аренду.

– Так через миллион лет я получу его обратно?

– Портулак, «Крылья» у тебя куда дольше миллиона лет, а тут меньший срок, он не должен тебя шокировать.

– Чистец, ты просто гений, – процедила я, отвернувшись от роботов.

– В каком смысле? – мигом заинтересовался тот.

– Придумал, как мне подкузьмить. Это наказание? Ты наказываешь нас с Лихнисом за сожительство и за опоздание. Плевать на то, что мы привезли пятерых шаттерлингов, которые иначе погибли бы. Плевать, что доставили Геспера и пленных. Нас до́лжно наказать, пусть даже неофициально, не от имени Линии, а втихаря.

– Портулак, пожалуйста, только не перед гостями. Речь не о наказании, а о широком жесте, который мы просим тебя сделать.

Я с безысходностью поняла, что не выиграю, что любые попытки настоять на своем, во-первых, тщетны, во-вторых, наверняка выйдут мне боком в будущем.

– А на каких основаниях ты меня просишь? – поинтересовалась я. – Ты можешь вносить предложения, а не определять политику Линии. Такие вопросы решаются голосованием.

Чистец кивнул:

– Если вы с Лихнисом оставите нас на минуту, мы проведем голосование. Нужно простое большинство – на повестке не серьезный вопрос, вроде отлучения, а лишь перераспределение собственности.

Я огляделась по сторонам. Человек двадцать поддержат меня, только этого мало. Остальные наверняка встанут на сторону Чистеца.

– Не хочу унижаться, – буркнула я. – Забирайте корабль.

– В таком случае мы забудем твою недавнюю вспышку. Понятно, ты привязалась к кораблю. Мы все тебе сочувствуем.

– Спасибо, Портулак! – хором поблагодарили Каскад и Каденция. – Вы очень великодушны. Обещаем хорошо заботиться о вашем корабле.

– А что будет со мной? – спросила я Чистеца. – Что мне делать без «Крыльев»? Когда все улетят с Невмы, я останусь здесь?

– Ну, ты же среди друзей, – напомнил он.

– Мне так не кажется.

– Ничего, привыкнешь.

– Привыкать ей незачем, – заявил Лихнис, а когда вскочил из-за стола, крошки так и полетели у него с коленей. – Скажу больше: если она привыкнет, то очень меня разочарует. Надеюсь, вас, говнюков, совесть потом не замучит. – Он свирепо оглядел сидящих. – Знаю, не все вы проголосовали бы против Портулак, только слов поддержки что-то не услышал. Ни от тебя, Аконит, Ни от тебя, Волчник.

– Это лишь корабль, – напомнил Аконит. – Братан, да не заводись ты так.

– Это ее корабль! У Портулак он так долго, что вам и не упомнить!

– Тогда скинемся и купим ей новый, – предложил Аконит и с тревогой огляделся, словно искал единомышленников.

– Ничего, обойдусь, – заверила я, хотя внутри все кипело от ярости. – Пусть забирают. Если бы Чистецу хватило такта попросить, а не потребовать, я и сама отдала бы «Крылья» роботам.

– Простите, что из-за нас столько неприятностей, – проговорили Каскад и Каденция.

Захотелось излить гнев на них, но я сдержалась:

– Вы не виноваты. Я не сержусь за то, что вам нужен мой корабль. Понимаю: вы только хотите помочь Гесперу.

– Нам важно довезти его живым, – сказала Каденция.

– Вы даже не представляете насколько, – добавил Каскад.

Молочно-белая ладонь касалась серебристой – роботы держались за руки.

После завтрака как минимум десять шаттерлингов подходили ко мне по одному, по двое и на разные лады выражали гнев и сочувствие. Первым побуждением было огрызнуться: «Что же вы за завтраком меня не поддержали?!» – но я вовремя прикусила язык, напомнив себе, что по большому счету дешево отделалась по сравнению с выговором, который теоретически могла получить.

«Это несправедливо, – слышала я из разных уст. – Ты заслужила нагоняй, а не такое. Хотя, если Чистец на этом успокоится, считай, тебе повезло. Могло быть куда хуже».

– Да, но ведь и лучше быть могло, – отвечала я, отвергая сам факт заслуженности наказания. – Кто заставлял Чистеца ко мне придираться?

– Думаешь, он отвел душу? – спрашивали шаттерлинги. – Или и Лихниса травить начнет?

– Отвел, отвел он свою душу. Чистец знает, что, уев меня, он уел и Лихниса. Чересчур мстительным выглядеть не пожелает – он же у нас гигант политики.

Одни предлагали помочь с новым кораблем, другие советовали попользоваться лучшим кораблем из моей коллекции, третьи просто подбадривали. Как ни странно, подбадривали не только друзья, но и те, кого я друзьями никогда не считала. Я, хоть и растроганная их участием, понимала: голосование обернулось бы против меня. Оставалось утешаться тем, что с завтрака я ушла, гордо подняв голову. Вспышку мне простят: я ведь сказала вслух то, что у многих было на уме. Даже от моих врагов не ускользнула циничность наказания. Будь мой корабль самым медленным и ненадежным, Чистец все равно заставил бы отдать его роботам.

У Каскада с Каденцией не было повода задерживаться на Невме – зачем им ждать, пока Линия не определится, куда лететь дальше? Поэтому мой корабль решили передать им в ближайшее время. «Лентяй» уже почти скопировал космотеки «Серебряных крыльев», оставалось лишь сконсолидировать продублированные фрагменты, а на это требовались считаные часы. Чтобы официально передать «Серебряные крылья» роботам, мне следовало сделать кораблю соответствующее распоряжение. Просто поставить его перед фактом – и все.

Неопределенность оставалась лишь с Геспером. Мы решили, что роботы не улетят, пока я не покажу человека-машину Фантому Воздуха, а дальше будем действовать по ситуации. Если Геспер восстановится, они улетят либо с ним, либо без него – как он сам пожелает. Или же они заберут его останки (если будет что забирать) и отвезут в Кольцо Единорога. Мы договорились, что Каскад и Каденция полетят по самой безопасной траектории, даже если это удлинит их путь на пару веков. Хотя что с них взыщешь после того, как они покинут Невму?

Истерзанная обидой, страхом и тревогами, я не собиралась присутствовать на втором раунде допроса пленных. Но Лихнис заверил, что это лучший способ развеяться.

– Даже не знаю, – пробубнила я, однако в итоге согласилась.

Магистрат пообещала флайер в три, то есть оставалось пять часов плюс-минус минуты. К нашему с Лихнисом приходу почти все наблюдающие уже замедлились синхросоком и сидели неподвижно, как статуи. В зал принесли все четыре стазокамеры, но лишь одному пленному, крайнему справа, понизили кратность замедления. Голос Волчник гудел, как треснувший колокол.

Я закапала себе синхросок и завела хронометр, чтобы вовремя разбудил, – на встречу опаздывать было нельзя. Неподвижная Волчник мгновенно ожила и превратилась в прокурора.

– Кто ты, нам известно доподлинно, – начала она, расхаживая по постаменту мимо стазокамер. – Неизвестно нам, чего ради ты восстал из мертвых. Не расскажешь, что случилось после твоей якобы гибели, а, Вилохвост? Или ты погиб специально, чтобы безнаказанно нападать на другие Линии?

– Попробуй догадаться, – откликнулся пленный.

– Синюшку тоже считали погибшим. По-моему, тут просматривается система.

– Неужели? Какая ты умная!

– Готова поспорить, что и другие двое – якобы погибшие шаттерлинги. Скоро мы определим, из Шашечниц они, из Марцеллинов или из какой другой Линии. А пока расскажи мне про Дом Солнц.

– Про него ты уже спрашивала.

– Ты сказал, что ничего не знаешь, но я тебе не поверила. Вилохвост, неужели это Линия, о которой неизвестно даже Союзу?

– Таких попросту нет.

– Это мы понимаем, но существуй такая Линия, ее держали бы в тайне? – Волчник потерла подбородок. – Да, наверное, если бы было зачем. Но кому нужна тайная Линия?

– Разбуди меня, когда выяснишь.

– По-моему, тебе прекрасно известно об этой Линии. Не исключено даже, что ты ее шаттерлинг.

– Ты же меня в Шашечницы записала.

– Нет, Шашечниц ты бросил. Чем докажешь, что потом не примкнул к Дому Солнц?

– Линию не сменишь, это невозможно.

– Только Дом Солнц не настоящая Линия. Возможно, он живет по совершенно иным правилам. Например, подпитывается за счет потерь других Линий. А что, разве это неосуществимо?

– Ну, тебе виднее.

– Конечно, тут надо внедряться в Линии. Шаттерлингам приходится инсценировать свою гибель, а для этого нужна тщательная подготовка. Они должны с самого начала понимать, что вступают в Дом Солнц, который много лучше их родной Линии. За этим стоят щедрые посулы и красивые обещания. Непростая задача. Быть шаттерлингом – почти все равно что богом. То есть чтобы посадить шаттерлинга на крючок, нужно предложить жизнь лучше, чем у бога.

В глазах Вилохвоста промелькнула досада, значит Волчник задела его за живое. Я содрогнулась при мысли, какую страшную сделку он заключил. Волчник не преувеличивала – шаттерлингам дано почти все, о чем можно мечтать. Мы живем миллионы лет, бороздим галактику, пользуемся богатством и достижениями миллионов культур, на свое усмотрение распоряжаемся материей и энергией. Пожелаем – звезды сиять перестанут, захотим – планеты закружатся, как пылинки. Наши благие, никем не замечаемые дела – залог существования целых цивилизаций. Мы творим настоящие чудеса и не ждем благодарности.

Что может быть лучше, чем быть шаттерлингом?

«Только одно», – подумала я.

Быть шаттерлингом – злодеем, демоном, а не ангелом. Распоряжаться силой и мудростью в угоду себе. Не только создавать, но и разрушать.

– Я надеялась, ты добровольно расскажешь все, что знаешь о Доме Солнц, – процедила Волчник. – Так всем было бы проще и безболезненнее. Очевидно, этого не случится. Сейчас я выведу тебя из стазиса в реальность. Не знаю, выдержишь ли ты. Если да – начнутся новые допросы, а едва придешь в сознание – рассеченка. Ты ведь знаешь, что это такое, да, Вилохвост? Конечно знаешь, опыта тебе не занимать. Каких только зверств ты не видел! Мы все их видели. Но сейчас ты не просто увидишь, а испытаешь их на себе, если не заговоришь.

– Не знаю я ничего про Дом Солнц, – гнул свое Вилохвост, однако в его голосе появились иные нотки – испуга, который заставлял трескаться и облетать напускную браваду.

Волчник потянулась к рычагу:

– Сейчас кратность сжатия времени – сто. Уменьшаю ее до десяти.

Она сдвинула рычаг влево до предпоследней отметки. Стазокамера загудела так, словно огромный двигатель, работавший на полную мощность, резко сбавил обороты, чуть не подскочила на постаменте, а стрелки на шкалах возле главного рычага мелко задрожали – недемпфированное временно́е колебание получилось чудовищным.

Волчник отрегулировала хронометр, чтобы синхронизироваться с Вилохвостом. Все присутствующие в зале последовали ее примеру.

– Сейчас я выведу тебя из стазиса. Даю последний шанс ответить на мои вопросы. Зачем вы атаковали нас? Что представляет собой Дом Солнц?

– Ты не посмеешь меня разбудить, – сопротивлялся Вилохвост. – Я нужен тебе живым. В стазисе я могу рассказать то, что никакой рассеченкой не выбьешь.

– Зачем вы атаковали нас?

– Вы сами напросились.

– Что представляет собой Дом Солнц?

– Вы передохнете, но не узнаете.

Волчник повернула головку хронометра и замелькала у меня перед глазами – синхросок возвращал ее к реальному времени. Я потянулась к своему хронометру, но, прежде чем коснулась головки, рука Волчник дернула рычаг влево. Стазокамера вспыхнула, послышался звук, очень похожий на кашель.

Я сразу поняла, что Вилохвост погиб, – нормальное пробуждение куда менее драматично.

Принципы работы стазокамеры никогда меня не интересовали, понятна была лишь сама суть. Обитатель камеры находится в пузыре пространства-времени, отделенного от внешней среды микроскопически тонкой мембраной, как яичный желток в белке. Когда пузырь приближается к нормальному времени, прослойка между ним и внешним пространством-временем должна сжаться. Почти всегда именно так и происходит. Но изредка, особенно в старых и некачественных стазокамерах, «белок» ведет себя совершенно иначе – клеем пристает к содержимому пузыря. Тут же случается авария: пузырь рвется и выталкивает содержимое наружу, прижимая его к плотной мембране. Мы называем это лущением.

Так вышло и с Вилохвостом. На постамент посыпались части его тела вперемешку с обломками кресла. Волчник нагнулась и выудила из жуткой массы кусок лица. Больше всего он напоминал глиняный оттиск театральной маски, воплощающей страх, оттиск, который держали в печи, пока он не стал глянцевым.

– Ты поспешила, – посетовал Горчица, поднявшись со своего места. – Вилохвост мог рассказать нам больше.

Волчник ничуть не смутилась:

– Вилохвост рассказал все, что собирался. Вывод из стазиса он считал пустой угрозой. Единственным вариантом было рискнуть, что я и сделала.

– Мы потеряли пленного.

– У нас еще трое. Теперь можно показывать им пустую стазокамеру. Пусть видят, я не шутки шучу. – Она подняла кусок лица, словно победительница приз. – И на это пусть смотрят – наверняка узнают приятеля.

Волчник распинала останки Вилохвоста, чтобы не мешались под ногами, и шагнула ко второй камере. Вот ее рука легла на рычаг, чтобы снизить кратность сжатия времени до диапазона, в котором действует синхросок.

Часть четвертая