Дом Солнц — страница 8 из 28

Если Реликт разочаровал Калидрия, то меня – нет. Наши потери неуклонно росли, но в подземной темнице нерадивый ученик Калидрия наконец составил контрзаклинание. В неволе Реликт мог опробовать его лишь частями. Неделя за неделей он оттачивал их, не оставляя без внимания ни одной мелочи.

– Стоит наложить это заклинание, Калидрий узнает, – сказал Реликт. – Я должен быть уверен в успехе, ведь, если потерплю неудачу, второго шанса не будет. Калидрий изменит свои методы, и мы упустим единственный шанс.

– Делай то, что считаешь нужным.

Наконец Реликт объявил, что готов. Текст заклинания, сложный, как ноты камерной музыки, занял целую страницу. Начав его читать, останавливаться было нельзя. Малейшая ошибка, крохотная неточность – и все пойдет насмарку.

– Развяжите меня, – попросил Реликт. – Без полной свободы движений я не наложу заклинание правильно.

– Нож ему от горла не убирайте, – велела я Ланию, который спустился в темницу со мной.

Реликт медленно покачал головой:

– Нож мне помешает.

– Я должна тебе поверить? – спросила я. – Тебе же ничего не стоит бежать из подземелья, используя свою магию.

– В таком случае побег мой станет наименьшей из ваших бед, миледи. Рано или поздно граф Мордекс восторжествует, отчего мне будет не легче, чем вам. Выбора у вас нет – только довериться мне.

– Уберите нож! – раздраженно приказала я.

Реликт коснулся тонкой царапины, оставленной лезвием на горле. Тогда я поняла, что он не предаст. Время прочесть парализующее заклинание у него уже было, но он сдержался.

Реликт отвязал Призрачного Солдата от рамы.

– Это чтобы продемонстрировать силу заклинания, миледи, – пояснил он. – Иначе вы не заметите разницы.

– Это точно безопасно?

– Совершенно безопасно. Видите, каким доверчивым он стал? – Реликт поманил к себе Солдата, потом поднял руку, повелевая остановиться. – Слов моих он не понимает, но чувствует, что я не причиню ему вреда, по-моему, даже привязался ко мне. Я отношусь к нему куда лучше командира, который отправил его в бой.

– Ты готов прочесть заклинание?

Реликт вернулся к столу, убрал волосы с диких глаз и стал водить пальцем по строчкам, написанным мудреными знаками языка магов. Один раз его палец остановился, скользнул обратно по строчке, и в лице мелькнула неуверенность. Но вот он кивнул и стал читать дальше.

– Причин медлить нет, – наконец объявил Реликт. – Я готов.

– Тогда приступай.

Реликт на миг закрыл глаза, потом глубоко вдохнул и заговорил. Ни слов, ни жестов я не понимала, зато на Призрачного Солдата они, бесспорно, действовали. Тот задрожал, задергался в доспехах. Реликт так старался прочесть заклинание без ошибок, что вряд ли следил за происходящим. Когда он добрался до середины – я наблюдала, как палец скользит по строчкам, – Солдат рухнул на пол темницы и забился в судорогах, потом все сильнее и сильнее. Из-под доспехов послышался звук, похожий на шум сквозняка, гуляющего по дому. Солдата заколотило еще сильнее. Он вертел головой, сучил ногами – так быстро, что я едва успевала замечать. Реликт читал дальше. Когда осталась треть заклинания, припадок Солдата достиг апогея – он молотил пол руками и ногами, выл от боли – и пошел на убыль. Солдат дергался все реже и реже, а когда Реликт дочитал до конца, тот перестал шевелиться. Красный дым в глазницах исчез.

– Я закончил, – объявил Реликт, промокнул лоб рукавом и вздохнул с облегчением. – По-моему, ошибок я не допустил, а судя по состоянию Призрачного Солдата, и с формулировкой заклинания не ошибся.

– Солдат чувствовал боль, – проговорила я, расстроенная зрелищем, которого не ожидала, – непередаваемую словами агонию.

– Разве я обещал, что ему не будет больно? – спросил Реликт, протягивая руки, чтобы стражник их связал.

– А с другими что?

– Если заклинание составлено правильно и я не ошибся в расчетах, сегодня погиб не один Призрачный Солдат. – Реликт улыбнулся. Очевидно, предсмертная агония ложной души волновала его не больше, чем гибель мухи. – Миледи, подождем донесения главного стражника. Полагаю, новости вас обрадуют.

Я оставила Реликта наедине со стражниками. В ушах у меня так и стоял предсмертный вой Призрачного Солдата. Он еще долго не стихал.

Через десять ночей вернулись зеленые лазутчики. Они затащили меня в ярко освещенную комнату и снова принялись колоть иглами. Они и прежде вели себя настойчиво, но сейчас в их тайных действиях сквозило отчаяние, словно эта вылазка была принципиально важна.

– Абигейл, послушай меня, – сказал один из лазутчиков, склонившись надо мной с маленьким жезлом, светившим мне в глаза малиновым. – Ты в Палатиале. Это не реальность. Реальность за его пределами. Моргни, если понимаешь, о чем я.

Я моргнула, но лишь потому, что хотела обмануть лазутчиков.

Разумеется, лазутчики победили.

Все чаще и настойчивее вторгались они в мой мир. Понемногу альтернативная реальность белой комнаты выступила на первый план. После каждого их посещения она становилась все убедительнее и осязаемее. Зеленые лазутчики оказались не предателями, не агентами другой империи, а техниками и докторами. Медленно, с трудом, я поняла: то, что мне без конца долдонят, – правда. Я не принцесса из сказочного королевства, у меня нет сводного брата по имени граф Мордекс, я незнакома с чародеем Реликтом. Все это иллюзии, сотканные устройством, которое вышло из-под контроля и засасывает меня в свой фантастический мир.

Я Абигейл Джентиан, Горечавка, наследница славного семейства. Таких мастеров клонирования, как мы, на Золотом Часе не было и нет. Меня ждет большое будущее.

Но как тяжело расставаться со сказочным королевством и всеми его чудесами – возможностью не только управлять финансами, но и командовать чародеями, казнить пленных, посылать армии в атаку с моим именем на устах.

Палатиал тянул, манил, засасывал меня, даже когда я была за пределами зеленого куба. Сны возвращали меня в феодальную простоту его мира. Там настало время великих побед – мы уничтожили Призрачных Солдат и разгромили армию Мордекса.

О самом графе мы больше не слышали.

Много позднее, когда нейрохирурги (те же, которые лечили мою мать) объявили меня здоровой, выяснилось, что мальчишке повезло куда меньше. Его Палатиал – устройство, благодаря которому мы, не встречаясь, погружались в одинаковые иллюзии, – давал сбои еще похуже моего. Из зеленого куба извлекли улыбающийся, пускающий слюни овощ, и все попытки восстановить его когнитивные функции провалились. В итоге его вернули в Палатиал, подключив к игре на нейронном уровне. Лишь в зеленом кубе ему было хорошо.

Меня, к счастью, вытащили вовремя.

Так мне всегда представлялась моя жизнь. Отдельные ее эпизоды вызывают куда больше вопросов. Родилась я в большом, постоянно меняющемся доме на краю Золотого Часа. Бо́льшую часть моего затянувшегося детства у меня был приятель, который изредка прилетал поиграть. Я помню шаттл и роботов, спускающихся по трапу вместе с маленьким хозяином. Мальчишка был вредный, а вот имени его я не помню. Возможно, он даже являлся наследником конкурирующего семейства, а взрослые надеялись, что детская дружба приведет к браку. Не вызывает сомнений, что у меня был Палатиал, который со временем вышел из строя и затянул меня в свой мир.

По-моему, если подавлять воспоминание, с ним случится одно из двух. Либо оно останется подавленным, закрытым для осознанного и неосознанного воспроизведения. Либо, что куда вероятнее, подавленное воспоминание проявится иначе. Оно проникнет в другие воспоминания и подгонит их под себя.

Я вспоминала гибель Призрачного Солдата. В его крике звучала агония, подрывавшая мою взрослую уверенность в себе.

Мы совершили чудовищное преступление?

Если конкретнее: я его совершила?

Последним местом, где я побывала в ипостаси Абигейл (речь только о той ипостаси), стала лаборатория, где мы растили шаттерлингов, – огромная комната со сводчатым потолком, со сверкающими белыми балконами и лестницами, со штабелями баков. Если не считать гула устройств, подающих энергию, периодических звонков и писка контрольных приборов, в лаборатории было тихо как в могиле. Все стерильное, холодное, – казалось, это место смерти, а не создания чего-то связанного с жизнью и страстью. Людмила Марцеллин уже получила тысячу клонов самой себя. В этой лаборатории содержались девятьсот девяносто девять клонов Горечавки. Приготовили и тысячный бак, но он пока пустовал.

Людмила отправила свои корабли в космический войд, а сама решила остаться. Главным парадоксом ее авантюрной затеи стало то, что ей не следовало отлучаться с Золотого Часа, если она желает упиваться обожанием общества, ее породившего. Людмила утешалась тем, что ее клонированные копии с багажом ее воспоминаний, накопленных на момент последнего сканирования, полетят к звездам. Если все получится – по-моему, Людмила не сомневалась в этом ни секунды, – клоны унесут ее квинтэссенцию в необозримое будущее. В один прекрасный день клоны могут слиться в единое человеческое существо, которое назовется Людмилой Марцеллин, хотя настоящая Людмила к тому времени будет давно мертва и, наверное, забыта.

Здо́рово, когда тобой восхищаются, – это я понимала. Только я не была первой, использовала чужую идею и не могла рассчитывать на восхищение, равное тому, которым упивалась Людмила. Поэтому я решила не остаться на Золотом Часе, а полететь с клонами.

Скоро мои воспоминания отсканируют в последний раз, меня подготовят к погружению в бак и синхронизируют с другими шаттерлингами по стадии роста. Мой пол на конечной стадии будет выбран случайно. Никто, даже техники, которые разрабатывали и курировали программу клонирования, не заметит разницу между мной и обитателями других баков. Дважды слепой скрининг утаит мою сущность даже от контрольных приборов, которые будут работать со мной так же, как с другими шаттерлингами. Не останется и документации с определением того, который из шаттерлингов – настоящая Абигейл. Когда проснусь, я возьму себе новое имя.

Самое прекрасное в том, что я даже не вспомню, кем была прежде. Мои отсканированные воспоминания подаются во все головы, так что все шаттерлинги запомнят, как заходили в лабораторию и смотрели на пустой бак. Все они смогут воображать себя Абигейл. Всех снабдят стандартным набором моих воспоминаний – о доме, о мальчишке, об опасных играх в Палатиале. Само погружение в бак не сделает мои воспоминания ярче или достовернее, чем у других.

В лабораторию я вошла одна, но сейчас за спиной услышала чье-то дыхание. Полная дурных предчувствий, я обернулась, но это была лишь мадам Кляйнфельтер. Совсем старая, она теперь носила экзоскелет и передвигалась по дому бесшумно, как призраки моей матери. Мадам Кляйнфельтер по-прежнему имела допуск во все комнаты дома, поэтому и в лабораторию вошла без предупреждения.

– По-твоему, уже пора, да, Абигейл? – недовольно спросила мадам Кляйнфельтер, глядя на пустой бак, рядом с которым я стояла.

– Корабли готовы и испытаны. Клоны близки к зрелости – хоть сейчас выпускай из баков и шлифуй сознание.

– А ты? Ты готова стать тысячной?

– Полностью готова.

– Боюсь, нейрохирурги не согласятся.

– Им платят, чтобы они ни с чем не соглашались. По крайней мере, мне так кажется. – Я пристально взглянула на мадам Кляйнфельтер, показывая, что не потерплю возражений. – Я права? Что они вам наговорили?

– Что ты еще не оправилась от пагубного воздействия Палатиала.

– Прошло больше года. Сколько времени, по их словам, мне еще понадобится?

– Они не хотят делать скоропалительных прогнозов. Может, полгода, может, год.

– Или два, или три… Вам не приходило в голову, что, пока я «больна», у них есть работа и жалованье?

– Они и твою мать лечат.

– На ней они поставили крест много лет назад, – с ухмылкой напомнила я.

Мадам Кляйнфельтер нахмурилась, признавая, возможно неосознанно, мою правоту:

– Тем не менее прислушаться к ним стоит. Последнее сканирование фактически увековечит твой характер. Все плохое и хорошее, что будет в нем на тот момент, перейдет шаттерлингам. С твоими пороками и недостатками им жить до скончания времен. Не находишь, что должна передать им что-то получше нездоровой психики?

– Ничего я им не должна. Они – это я.

– Нет, Абигейл. Они – это не ты, как бы тебе этого ни хотелось. Шаттерлинги – твои дети. Чем отчаяннее подгонять их под себя, тем неуправляемее они станут, тем сильнее тебя разочаруют. Из-за шести месяцев или года – или сколько там уйдет на полное выздоровление… Не разумно ли подождать, прежде чем начинять им головы? Если все пойдет по плану, перед тобой целая вечность. Спешить сейчас не к чему.

– Не хочу оставаться в этом доме ни одной лишней секунды.

– Благодаря этому дому ты стала такой, как есть.

– Тогда, пожалуй, стоит его разрушить после того, как я улечу. Не беспокойтесь, мадам Кляйнфельтер, о вас я позабочусь.

– Ты ведь давно меня знаешь. Неужели думаешь, что о себе я беспокоюсь больше, чем о тебе?

Горло судорожно сжалось, задушив приготовленный ответ. Устройства гудели, свистели, пищали. Клоны в баках мерно вдыхали сжиженный воздух. Глаза вздрагивали под веками – это информация поступала им в мозг через еще формирующиеся нервные цепи.

– Вы правы, – наконец проговорила я. – Спасибо за заботу, мадам Кляйнфельтер. Вы были очень добры ко мне, и я не отмахиваюсь от ваших советов. Но Людмила улетела, и другие, вдохновившись ее примером, уже строят планы. Не хочу, чтобы меня лишили шанса стать второй. Сегодня после обеда я проведу окончательное сканирование мозга, а потом займу пустой бак.

– Я не уговорю тебя подождать?

– Нет, – ответила я, – решение принято.

– Тогда желаю удачи.

– Хоть и считаете, что я совершаю большую ошибку?

– Да, Абигейл, хоть я так и считаю.

В лаборатории царил холод, и я не сразу, но замерзла.

– Вы увидите их… то есть нас, когда мы вылезем из баков?

– Вряд ли, Абигейл. Шаттерлинги вспомнят меня, но это не значит, что нам будет о чем поговорить. Да и я в тот момент могу оказаться в другой комнате. Дел-то еще много.

– Тогда, возможно, это наш последний разговор, – сказала я.

– Вполне возможно. – Мадам Кляйнфельтер замерла, и на один ужасный миг я подумала, что ей конец или что парализовало экзоскелет. Но вот морщинистое лицо ожило, и мадам заговорила снова: – Абигейл, я знаю тебя почти сорок лет и очень любила малышку, которой ты когда-то была. С грустью и тоской вспоминаю я день, когда тебе удалили замедлитель роста. К женщине, которой ты стала, я нежных чувств не испытываю.

– Благодарю вас, – съязвила я.

– Но каждый способен измениться. Когда вылезешь из бака, ты уже не будешь Абигейл, хотя которым из шаттерлингов станешь – не знаю. Пожалуй, это не важно – на роль Абигейл сможет одинаково претендовать любой из них. Если в новой жизни вспомнишь этот разговор, пусть даже отрывками, сделай ради меня кое-что.

– Что именно?

– Хоть раз будь хорошей девочкой.

Глава 35

Мерцающее имаго вспыхнуло и стабилизировалось. Здоровый глаз с голубой радужкой покраснел от усталости. Калган сел в древнее антигравитационное кресло. Черная обвивка вздулась вокруг его лица, словно кресло заглатывало Калгана заживо. Мы еще носили траур по Минуарции, а вот он оделся в белое.

– Через тридцать минут буду в зоне обстрела, – объявил Калган. – Пока не поздно, спрошу: это точно Портулак?

– Да, мы же проверили, – ответил я.

– Проверили мы прежде, чем она пропала на день с лишним. За это время роботы легко могут принять обличье и изучить манеры любого.

– На связь выходила Портулак, примем это как данность, – заявил Чистец. – Если бы у Лихниса возникли сомнения, он выразил бы их.

– Это Портулак, – подтвердил я. – Она жива, значит наш план не меняется.

– Вопреки всему, что мы узнали? Вопреки тому, что роботы почти наверняка летят к звездамбе? Вопреки горячей просьбе Портулак остановить их любой ценой? – перечислил Калган.

Я злился на него, но не мог не признать справедливость вопроса.

– Портулак поступила так, как в подобных обстоятельствах поступил бы любой из нас, – поставила интересы Линии выше личных, – сказал Горчица. – Она проявила смелость и самоотверженность – ничего другого от нее мы и не ждали. Но это не значит, что мы непременно выполним ее желание. «Полуночная королева» быстрее и вооружена лучше любого потерянного нами корабля. Калган сможет подбить «Серебряные крылья» бортовым залпом. Тогда их и уничтожать не придется.

Калган пожал плечами и кивнул, словно этот вопрос не особо его интересовал.

– Решайте, леди и джентльмены. Только прикажите подбить – я с удовольствием попробую это сделать. Мы ведь так и хотели?

– Слишком не рискуй, – попросил Чистец. – Подольше не убирай защитное поле, а если откроют сильный ответный огонь, сразу возвращайся. По мне, так лучше вернуть тебя и «Полуночную королеву» невредимыми, чем готовиться к возведению нового памятника.

– Спасибо за заботу, но особо волноваться не стоит. Никакого геройства от меня не ждите. – Калган глянул на индикаторы у себя на корабле. – Сейчас я отключусь. Нужно перепроверить пушки и самому настроиться. Обещаю быть осторожным.

– Счастливо, Калган! – сказал я.

Его имаго погасло. В зоне обстрела «Серебряных крыльев» он должен был оказаться менее чем через полчаса. Коротать это время, рассуждая о возможных последствиях атаки, никому не хотелось. Я машинально полез в карман за пузырьком синхросока.

Отчаянно захотелось ухватиться за удобную возможность, но рука застыла на полпути. Надо выдержать и ради Портулак, и ради Калгана.

Глава 36

– Они не справятся, – проговорила Каденция, словно я поинтересовалась ее мнением. – Даже будь у них средства – а их нет – остановить твой корабль, они все равно не справились бы.

– Ты так уверена?

– Если на то пошло, то да.

– Если на то пошло, заткни свою серебряную пасть, пока я дырку в ней не прожгла.

– Прожигай на здоровье. Мое сознание распределено по всему телу. Чем не пример для подражания? А то запихнули драгоценный человеческий опыт в сотню-другую кубических сантиметров мозговой ткани и спрятали в хрупкий контейнер, который называется черепом. По-моему, не слишком надежно, а ведь от этого зависит ваше существование.

– Мы существуем шесть миллионов лет, даже дольше, если учесть доисторический период. А вы… Пожалуйста, напомни, сколько существуете вы?

– Важно не как долго, а как эффективно. Пока вы, люди, слонялись по галактике, гадая, зачем, почему и в результате каких событий появились на свет, мы творили великие дела. Ты и чихнуть не успеешь, а я решу больше задач, чем ты за год. Представь масштаб интеллектуальной деятельности людей-машин с момента зарождения нашей цивилизации.

– И к чему сейчас тебе этот масштаб?

– Портулак, она испытывает твое терпение?

От неожиданности и облегчения я чуть пистолет из рук не выпустила. Геспер заговорил! За стеклянными панелями над его ушами снова кружились огоньки. Каденция нарочно отвлекала меня, чтобы я их не заметила.

– Ты пришел в себя!

– Будто и не отключался. – Геспер коснулся черной воронки у себя на груди. – Рана не такая страшная, как кажется. Главное – не внешний вид, а то, что внутри.

В Геспере говорил Абрахам Вальмик, Фантом Воздуха. Каденция следила за его движениями с безразличием заводной куклы. Интересно, она почувствовала, что его манеры изменились?

– Тебе… лучше? – спросила я.

– Да, восстановление в процессе. Механогель помог. Извини, что пришлось отключиться почти без предупреждения, но иначе я не мог. Как наша гостья?

– Она чудо, само обаяние.

– Представляю. Неужели обошлось без фокусов?

– Был один, да я пресекла его выстрелом.

– Понятно. – Геспер прижал ладони к полу и рывком поднялся. До отключения он двигался неуклюже и неуверенно, а сейчас вернулась былая плавность. – Портулак, ты молодец, хорошо справилась. Давай я возьму пистолет? Отдых тебе не помешает.

– Да, но сперва я хочу кое-что тебе сказать. Выяснилось, куда летят «Крылья». – Я с опаской взглянула на Каденцию, но ведь она слышала весь мой разговор с Лихнисом. – Корабль направляется к звездамбе Горечавок, от которой до Невмы шестьдесят с лишним тысяч световых лет.

– Зачем нашим гостям звездамба?

– Я надеялась, что ты подскажешь.

– Они смогут ее открыть?

– Без ключа – нет. Но я склоняюсь к мысли, что ключ на борту «Серебряных крыльев».

– Однако ты о нем не знаешь?

– Наверное, прежде знала. Геспер, стоило нам с Лихнисом заговорить о ключе, все сразу встало на свои места. Я была хранительницей одноразового ключа. Я берегла его с тех пор, как Горечавки возвели дамбу. Поэтому Каскаду с Каденцией понадобился мой корабль.

Геспер повернулся к Каденции:

– Это правда? Ваша цель – звездамба, а ключ – причина попасть на «Серебряные крылья зари»?

– А ты, предатель, как думаешь? – спросила Каденция.

Геспер подошел к искореженной серебристой кукле. В одной руке он держал пистолет, другую – убрал за спину, словно боялся не сдержаться.

– Я предатель, потому что не поддерживаю геноцид живых существ?

Разговор они вели ради меня. Два робота способны обмениваться мыслями с молниеносной скоростью, но Каденция и Геспер хотели, чтобы я их слышала.

– Люди истребляли роботов. С какой стати роботам жалеть биологические существа?

– Люди уничтожили первую расу роботов. Разумеется, напрасно. Но нельзя путать непредумышленное убийство с предумышленным или с резней.

– Они искали возможность убить тех роботов.

– Только при необходимости, – уточнил Геспер. – Желание, конечно, неоправданное, но вполне понятное. Роботы были новым видом цивилизации. Исторически новое подавляет старое. Спроси у динозавров.

– Вражеский пособник! – процедила Каденция и отвернулась.

Геспер выпустил пистолет, оставив его в воздухе нацеленным на Каденцию, присел и пальцем коснулся места чуть ниже грудины. Как у Каскада, когда они с Каденцией осматривали самого Геспера, палец золотого робота скользнул под броню серебристого, словно прочнейший материал размягчился.

– Меня интересует, зачем вам открывать звездамбу. Вне зависимости от ее расположения вы должны понимать, что в лучшем случае навредите небольшой части метацивилизации. Это ваша цель? Бесполезный, по сути, жест?

Пальцы Геспера погрузились глубже, по самые костяшки. Металл слился с металлом, золото с серебром, я уже не представляла, как Геспер освободит руку.

– Ничего ты от меня не узнаешь, – заявила Каденция.

– Откуда такая уверенность?

Каденция вздрогнула и выгнулась дугой. Свободной рукой Геспер прижал ее к полу.

– Спокойно, – мягко проговорил он, – сопротивляться бесполезно. Видишь, я сильнее, чем прежде, сильнее, чем ты представляла. Все твои баррикады, все хлипкие преграды, за которыми ты прячешь свои секреты, для меня ничто.

– Кто ты? – с благоговением спросила Каденция, не в силах побороть любопытство.

– Нечто куда большее, чем ты. Я Геспер. Я Абрахам Вальмик. Я Фантом Воздуха. Я старейшее разумное существо галактики, старее старейших шаттерлингов. – Геспер прижал пальцы к ее губам. – Тсс, не пытайся себя убить. Ты уже не отключишься, как ни старайся. Время упущено.

Каденция снова выгнулась, и я отвела взгляд, повторяя себе, что это один робот выкачивает информацию из другого, то есть происходит механический обмен информацией.

– Вернемся к звездамбе, – предложил Геспер. – Объясни, Каденция, зачем она вам? Потом обсудим, как облегчить твои страдания.

Глава 37

Сигнал Аконита улетел с Невмы на скорости света, но должен был преодолеть большое отставание, ведь мы стартовали днем раньше практически на той же скорости. Нас он нагнал настолько смещенным в красную сторону и растянутым за пределы обычной полосы пропускания, что мы не сразу опознали его как сигнал Горечавки.

– Так быстро ответа с Невмы я не ждал, – признался Горчица.

– Это не о звездамбе, – покачал головой Чистец. – Дело в чем-то другом.

Единственным способом выяснить было воспроизвести сообщение. На мостиках наших кораблей появились копии имаго Аконита. Он еще не заговорил, а мы уже поняли, что новости плохие, – его выдавало выражение лица.

– Мне трудно об этом говорить, – медленно и четко начал Аконит. – Мы с Волчник обсудили последний допрос Синюшки. Она перечислила ему имена Горечавок, всю тысячу, включая погибших несколько циклов назад. Волчник ждала узнавания, сигнала, что имя имеет для Синюшки особое значение. Мозг его разложен на полу, как ковер, так что наблюдать за ответами было несложно. Результат есть. Синюшка по-особому отреагировал имен на двенадцать. Во-первых, он знает Волчник, меня и тех, кто участвовал в допросах. Синюшка из Марцеллинов и некоторые имена слышал давным-давно, еще во времена Абигейл, Людмилы и Золотого Часа. Сыграло роль и то, что он давно интересовался нашей Линией. На общем фоне выделяется одно имя. Для Волчник это было полной неожиданностью. Ни славы, ни популярности этот шаттерлинг не снискал. Он не участвовал в допросах, но Синюшке знаком. Он жив и до сих пор среди нас.

Я вздохнул с облегчением. Предатель остался на Невме. Аконит с ним разберется. Нас он просто ставит в известность.

Однако Аконит еще не закончил.

– Если бы я мог послать сообщение определенным шаттерлингам, я так и сделал бы. Увы, наши протоколы такой возможности не дают. Я зашифровал бы сообщение, но сам сигнал не спрячешь. Да и какая разница – фигурант все равно поймет, что его разоблачили. – Аконит глубоко вдохнул, готовясь к главному. – Мы думаем, это Калган. Допускаю, что дело в элементарном совпадении – опровергнуть или подтвердить это сможет лишь Синюшка, – но мы не видим иной причины столь бурной реакции на имя и лицо. Синюшка знает Калгана, значит Калган – предатель и вражеский лазутчик, таившийся среди нас. Может, есть и другие. Кто-то должен был рассказать про нить Лихниса врагам, точнее – устроившим засаду. Раз Калган – предатель, дальше искать не к чему. Раз Калган – предатель, нет нужды искать и убийцу Минуарции. – Имаго Аконита криво улыбнулось. – Лихнис, братан, надеюсь, ты меня слышишь. Тут ты попал в точку. Ее тело впрямь выглядело странно, да никто, кроме тебя, не заметил. Минуарция отправила нам послание. Не совсем из могилы, а во время долгого падения. Она знала, кто ее убийца, – успела четко его разглядеть; знала, что погибнет, – ни одно устройство Имира, ни одно лекарство Горечавок не спасло бы ее. Но до последней секунды она была большой умницей и пыталась оставить нам подсказку.

– Кольца, – тихо сказал я.

– Что? – изумленно переспросил Чистец.

– Лихнис почувствовал неладное, – продолжал Аконит, не ведая, что его перебили, – но не разобрал, в чем дело, да и мы, наверное, не догадались бы, только… реакция Синюшки не оставляет сомнений. Минуарция сняла кольца с левой руки и надела на правую. Лихнис заметил это, заволновался, хотя и не понял из-за чего. Но у нас есть и прижизненные изображения Минуарции, и посмертные. Мы сравнили их и обнаружили, что кольца на другой руке. Минуарция успела перенизать их, пока падала. Больше ни на что времени не хватило. Царапать имя убийцы себе на коже она не хотела – понимала, что после падения на цоколь обелиска Дара Небес от нее мало что останется. Зато кольца выдержали, а мы, как надеялась Минуарция, должны были сообразить, что она убита, а не случайно упала с балкона. Перенизанные кольца стали единственным способом сообщить нам это.

– Однозначно на Калгана это не указывает, – заметила Пижма.

– Но раз мы его уже подозреваем… – начал Чистец.

– Калгана нужно остановить, – перебил я.

Чистец прервал сообщение Аконита – к нему можно было вернуться после решения неотложнейшей из проблем. По тактическим прогнозам, в зону обстрела «Серебряных крыльев» Калган должен был попасть менее чем через пять минут.

– Сигнал он уже получил, – сказал Паслен. – Калган знает, что мы в курсе.

Чистец вновь открыл канал связи с «Полуночной королевой»:

– Калган… нам нужно поговорить. Если ты видел сообщение Аконита, то понимаешь, что у нас серьезный повод для беспокойства. Вероятно, наши опасения необоснованны – я хорошо знаю тебя и доверяю, – но отмахнуться от них я не могу. Не начинай атаку, вернись, и тему мы закроем.

– Если вернется, Калган невиновен, – сказал я. – Только, по-моему, у него таких намерений нет.

Горчица смотрел на меня так, словно я знал ответы на все вопросы:

– Думаешь, он служит людям-машинам?

– Нет, он же старается не пустить их к звездамбе.

– Так, получается, он за нас?

– Нет, пока жива Портулак.

Мы ждали ответа, но, как я и предполагал, напрасно. О чем Калгану было с нами беседовать? С позволения Линии он беспрепятственно попал туда, куда хотел. Недаром я усомнился в его отваге, когда он пожелал возглавить атаку на «Серебряные крылья». Хотя дело не в трусости, а в том, что я не знал его по-настоящему. Таился среди нас, а сам докладывал хозяевам из Дома Солнц – теперь я чувствовал, что Калган отважнее нас всех.

– Входящее сообщение, – неожиданно объявил Чистец.

– От Калгана?

– Нет, от Портулак.

Я приготовился рассказать ей о вероятных планах Калгана, хотя она вряд ли могла бы защититься.

– Лихнис, у меня есть новости, только… неважные. – Портулак вздохнула, и в ее голосе зазвучало напряжение. – Геспер поймал Каденцию, но особого повода для оптимизма нет, ведь «Серебряные крылья» до сих пор не в наших руках. Зато мы заглянули в ее мысли. Насчет звездамбы ты прав – роботы направляются именно туда. Одноразовый ключ спрятан на борту моего корабля. Где именно, я не представляю, только при другом раскладе Каскад и Каденция не захватили бы «Крылья». Лихнис, им известно о нас больше, чем нам самим. – Портулак запнулась, будто сбившись с мысли. Я чувствовал ее усталость – каждое слово стоило неимоверных усилий. – Звездамба не то, что мы думаем. Нет, собирали ее Горечавки, но не для того, чтобы законсервировать энергию умирающей звезды. В ней что-то другое, нам совершенно неизвестное. Или зарытое в наших воспоминаниях так глубоко, что мы сами не видим. Хотя не исключено, что у тебя получится лучше, чем у меня. Главное – там не застывшая сверхновая, а что-то хуже и страшнее.

Голова гудела, и я решил приостановить воспроизведение:

– Портулак, послушай, мы выяснили, что Калган – предатель. Он и засаду подстроил, и Минуарцию убил. Его атака будет куда мощнее нашей. Пусть Каскад учтет это, если подслушивает.

– С ума сошел? – шепотом спросил Лопух.

– Нет, не сошел, – ответил я, приостановив передачу сигнала. – Пусть лучше Каскад убьет Калгана, пока Портулак на борту.

– Но цель роботов…

– …волнует меня куда меньше, чем безопасность Портулак. – Я почувствовал, как краснею от напускной храбрости. – Я и Геспера хочу спасти, мы перед ним в долгу. Если кто не согласен, пристрелите меня сразу. До звездамбы лететь шестьдесят с лишним тысяч лет. Я не намерен ставить на Портулак крест с самого начала.

– Пусть Лихнис отправит свое сообщение, – проговорил Чистец.

– Добавить почти нечего, – продолжил я, стараясь говорить спокойно и уверенно. – Если Каскад управляет пушками «Серебряных крыльев», пусть стреляет по Калгану из всех. Это не значит, что, когда он уничтожит предателя, я не постараюсь убить его самого.

Я отослал свой сигнал и вернулся к сообщению Портулак.

– Вот что тебе нужно знать, – продолжила она. – Люди-машины – не первые носители искусственного интеллекта. Задолго до них существовала другая цивилизация. Назовем их Первыми Роботами, пока не выяснили, как называли себя они сами. Откуда взялись те роботы, не важно. Важно другое – ключевыми игроками на галактической арене они так и не стали. Первые Роботы погибли, пав жертвами искусственного вируса… – Чувствовалось, что Портулак опускает больше, чем говорит. – Так мне объяснил Геспер. Ему известно ровно столько, сколько Каденции, а она старательно прячет от него свои мысли.

Зачем она лжет? Понимает ведь, что я чувствую фальшь. Потому что Каскад наверняка подслушивает?

«Читай между строк», – велел голос Портулак.

– Первые Роботы вымерли, но не все. Некоторые сорвались с места прежде, чем вирус распространился. Они заперты в звездамбе. Томятся там миллионы лет и ждут шанса выбраться. Пойми, Лихнис, вполне возможно, что они настроены против нас. Мы заперли их в звездамбу. Мы, Лихнис, мы, Горечавки. Для Каскада и Каденции Первые Роботы как исчезнувшие боги – такие же, как люди-машины, только быстрее, лучше, сильнее. За миллионы лет взаперти они еще усовершенствовались. Люди-машины хотят освободить Первых Роботов, чтобы те распространились по галактике и поработили человеческую метацивилизацию. В этом их цель, Лихнис, – в уничтожении человечества, а не местных цивилизаций. Роботам хватило ума понять: если не предпринять мер, чтобы уничтожить нас, рано или поздно мы уничтожим их.

– Может, пусть тогда Калган их одолеет? – спросил Щавель.

Мне бы возненавидеть его за гнусные слова, но злобы в них не было, только трезвая оценка ситуации. Самое ужасное, я уже не исключал, что он прав.

Глава 38

Геспер отступил от сломанной, безрукой, безногой, мутноглазой куклы, которая еще недавно была Каденцией. Он тщательно осмотрел ее – проверил, нет ли признаков жизни, не симулирует ли она коматозное состояние, тайком готовя контрманевр.

– Отвернись, – велел робот и выстрелил из энергетического пистолета. Запахло паленым. Когда я снова повернулась, Каденция превратилась в тлеющую черную кучку. В ранах мерцали синеватые уголья. – Больше она нас не потревожит.

– Тебе не хотелось ее добивать.

– Каденция из моего народа. Она рисковала жизнью во имя цели, в которую верила.

– Во имя геноцида.

– Не совсем так. Каденция искренне полагала, что биологические существа не могут примириться с существованием машинного интеллекта. Ненависти в ее вере не было, только острое чувство долга. В ее разуме жило нечто светлое и ясное, а я взял и уничтожил его. – Геспер вернул мне пистолет. – Да, мне не хотелось ее добивать, но иначе я поступить не мог.

– Геспер, я благодарна за все, что ты для нас сделал.

– Небось гадаешь, почему я рассуждаю иначе, чем Каденция.

От таких слов у меня мурашки по спине поползли.

– Ну, я задумывалась об этом.

– В определенной степени я с ней согласен. С учетом имеющихся доказательств глупо надеяться, что биологические и механические создания смогут мирно сосуществовать до скончания веков. Каденция не зря беспокоилась о будущем машинного народа.

– И была права в желании выпустить Первых Роботов из звездамбы?

– Нет, ее беспокойство было обоснованно, а действия – ошибочны, хоть и опирались на здравые рассуждения. Я по-прежнему полон решимости сорвать миссию Каскада.

– Даже ковчег уничтожить?

– Это в крайнем случае, если больше ничего не поможет. – Геспер сделал паузу, а потом добавил: – Сейчас тебе нужно погрузиться в стазис до окончания атаки Калгана.

– Во время прошлой атаки я не спала.

– Эта может сложиться иначе. И сама атака, и ответные удары обещают оказаться куда яростнее. Боюсь, вынести сильную недемпфированную нагрузку тебе будет тяжеловато.

– Тогда, в отсеке, Каскад и Каденция не пытались сохранить мне жизнь?

– Нет, в их планы ничего подобного не входило, – начал Геспер тоном взрослого, раскрывающего ребенку горькую правду. – Каскада с Каденцией интересовал лишь ключ. К их услугам разведданные, но неполные. Судя по воспоминаниям Каденции, один ключ они разыскали и использовали, но он оказался от другой дамбы. Причем ошибку они поняли, уже открыв дамбу.

– Угарит-Пант… Содружество… – Я потрясенно качала головой. – Хочешь сказать, это их работа?

– Банальная ошибка. Каскад и Каденция открыли не ту дамбу.

– И уничтожили целую цивилизацию.

– Это не слишком их смутило – так, небольшая помеха на пути. Каскад и Каденция заново проанализировали разведданные и вычислили, что ключ на борту «Серебряных крыльев». Где именно, они не знали, поэтому не устранили ни одного корабля в твоем грузовом отсеке. – Геспер взглянул на Каденцию, словно убеждаясь, что ее обугленные останки не подслушивают. – Так где он?

– В этом-то и проблема. Я не знаю.

– Значит, нужно найти его и вывести из строя. Но то и другое подождет до конца атаки Калгана.

Ближайшие стазокамеры были в двух шагах от мостика – у стены стояло целых четыре. Белые, по форме они напоминали параллелепипеды с закругленными углами или, наоборот, угловатые яйца.

– Не люблю стазис.

– Тем не менее он защитит тебя лучше заморозки. Возникнут трудности – я помогу тебе вернуться в реальное время. – Геспер открыл белую дверцу ближайшей камеры, демонстрируя ее белую же «начинку»: стазоустройство, кресло с высокой спинкой, системы управления и герметизации – все набито плотно, как кишки. Кресло тут же выдвинулось, приглашая меня погрузиться в его мягкие объятия, рычаги панели управления удобно разместились под пальцами.

– Какую продолжительность задавать? И какую кратность сжатия времени?

– Я сам разберусь с настройками. Не хочу, чтобы ты просыпалась, пока не буду уверен, что Калган больше не опасен.

Ледяные клешни клаустрофобии стиснули мне горло.

– Вдруг я не проснусь?

– Я позабочусь, чтобы проснулась. Хочешь сказать что-нибудь Лихнису, прежде чем заснешь?

Я села в кресло и сунула руки и ноги в самозатягивающиеся обручи-ограничители.

– А не слишком поздно?

– Не забывай, что я записывающее устройство высокой точности воспроизведения. Скажи, что хочешь, и я передам Лихнису, как только получится выйти на связь.

– Я люблю его и благодарю за то, что он летит за мной в такую даль.

– Нет, Портулак, скажи мне все это так, будто я Лихнис.

Я набрала в грудь побольше воздуха. Странновато смотреть в прекрасное золотое лицо и представлять, что это твой друг и любовник.

– Я люблю тебя, шаттерлинг. Спасибо за то, что ты делаешь. Постарайся остановить «Серебряные крылья», но и себя береги. Хочу увидеть тебя снова, хочу любоваться с тобой закатом, смаковать доброе вино и вспоминать нынешние события, когда они будут уже в прошлом, а после них было много хорошего и интересного.

– Так и будет, – пообещал Геспер.

Кресло въехало обратно в стазокамеру, ограничители пригвоздили меня к месту. В окошко со стеклом, прозрачным с одной стороны, я наблюдала, как робот закрывает дверцу. Ворот с жужжанием лег мне на шею и еще плотнее вжал в сиденье – достаточно сильно, чтобы создать неудобства, но недостаточно, чтобы придушить. Голос объявил, что я вот-вот погружусь в стазис с кратностью сжатия времени один миллион. Если я не желаю, чтобы вокруг меня образовалось поле, следует немедленно воспользоваться функцией аварийного прекращения операции.

«Последнее предупреждение, – отчеканил голос. – Стазополе активизируется через три секунды… две… одну».

Раз! – и Геспер исчез. Окружающий мир вспыхнул голубым и медленно принял псевдонормальное состояние. Я подумала, что засиделась в камере, а в реальности за этот миг прошло десять дней.

Геспер либо погиб, либо обманул меня. Руки потянулись к тактильной системе управления. Я сдвинула рычажок в обратную сторону, чувствуя, как меняются значения кратности. Один миллион. Сто тысяч. Десять тысяч.

«Обращаю ваше внимание, что ручное изменение настроек более невозможно, – предупредил голос. – Действуют лишь изменения, произведенные извне».

Пролетели десятки секунд. В реальности это сто дней.

«Серебряные крылья зари» уже летели на скорости настолько близкой к световой, что корабельное время текло более чем в двадцать раз медленнее планетарного. Корабль все ускорялся. Сто дней по корабельному времени – это две тысячи дней в стационарной вселенной. С тех пор как меня посадили в камеру, я едва вздохнуть успела, а корабль пролетел шесть световых лет. Еще шесть прошло с тех пор, как я впервые задумалась о расстоянии, которое преодолели «Крылья».

Двенадцать световых лет. Сейчас, наверное, уже восемнадцать. Или двадцать. Еще немного – и «Серебряные крылья зари» улетят от Невмы более чем на световой век.

Один день в стазокамере, и мы доберемся до звездамбы.

– Геспер, поганка лживая! – прорычала я.

Глава 39

Разбитый и истерзанный, его корабль приближался к нам. Псевдотяга отсутствовала, тормозило лишь слабейшее трение межзвездного пространства – «Полуночная королева» могла позволить себе только пассивный полет. Скорость была всего на десятую долю процента ниже световой – очень высокая по меркам любого физического тела Вселенной. Но «Лентяй» и другие корабли группы преследования летели чуть быстрее. Подбитому кораблю Калгана оставалось лишь пассивно двигаться по противоположному вектору. Еще немного – и он должен был оказаться в зоне обстрела наших кораблей.

– Убьем его, – проговорил Щавель. – Никаких «но». Слова подонку вымолвить не дадим. Откроем огонь – и все.

– Я стреляю первым, – буркнул Горчица, так и не оправившийся от потери корабля; Калгана он винил в случившемся не меньше, чем роботов, и хотел на ком-нибудь отыграться.

Я прекрасно его понимал, но четко представлял, как здорово было бы сжать горло Калгана и давить, давить, давить… Я давил бы медленно и методично, столько времени, сколько Минуарция падала с балкона. Она знала, что погибнет, что никому на свете ее не спасти. Пусть бы Калган почувствовал такую же страшную безысходность. Выстрел гамма-пушки подобного удовольствия доставить не в силах.

– «Полуночная королева» может нам пригодиться, – спокойно возразил Чистец. – Может, и сам Калган, если знает что-то ценное, но корабль – однозначно.

– «Полуночная королева» подбита, – напомнил я.

– Ее можно починить. Все можно починить техническими средствами, которые у нас имеются. Из уцелевших в бойне кораблей «Полуночная королева» быстрейшая – разумеется, после «Серебряных крыльев». Для «Королевы» преследование закончилось, но ее двигатель вполне пригоден для использования. Если загнать ее в грузовой отсек, отремонтировать или восстановить элементы двигателя, может выйти толк. Стоит «Серебряным крыльям» ускориться, ни один из наших кораблей не сумеет ликвидировать отставание, а у «Полуночной королевы» получится.

Больно, обидно и досадно, однако я понимал, что он прав.

– Чистец дело говорит.

– А если пальнуть в него из гамма-пушки, а потом поковыряться в обломках? – предложил Лопух, будто мы впрямь могли так поступить.

Чистец его словно не слышал:

– Я перехвачу «Полуночную королеву». Мне же достаточно слегка подкорректировать курс «Голубянки красивой». На корабле я один, так что ничьими жизнями не рискую.

– «Полуночная королева» в «Голубянку» не поместится, – заметил я. – Подходящий грузовой отсек только на «Лентяе».

– У меня есть миноги. Они нагонят «Королеву» и подтащат ближе к остальным. О грузовом отсеке подумаем потом.

– Я с тобой, – проговорил я.

– Не надо, Лихнис. Зачем нам обоим рисковать?

– Нет, я с тобой, – настаивал я, не давая ему возразить. – Курс перехвата уже готов?

– Ну да, – уклончиво ответил Чистец. – Только твое решение мне не нравится.

– Да брось ты, Чистец. Сам понимаешь, что «Лентяй» пригодится. Если честно, это ты мне не нужен.

– Тогда выхода нет. – Чистец впился в меня взглядом, подбивая моргнуть, потом покачал головой то ли от досады, то ли признавая поражение, то ли от того и другого вместе. – Лети за мной. «Ромб сгущения», «Буран» и «Скоростная аберрация», держитесь прежнего курса. Мы заарканим «Королеву» и возвратимся к вам.

«Голубянка красивая» резко повернула – не просто нарушила меры безопасности при разгоне, а словно забыла о них. Старичок «Лентяй» не угнался бы за ней, но после апгрейда Атешги стал порезвее. Я стоял на мостике и смотрел, как отдаляются другие три корабля. Когда мы отлетели на треть световой секунды, «Голубянка красивая» повернула снова и легла на прежний курс. Теперь мы двигались по параллельному вектору, судя по всему, прямо на столкновение с неуправляемой «Полуночной королевой».

– У тебя были подозрения? – спросил Чистец, пока мы ждали, когда «Королева» окажется в пределах досягаемости миног и ее перехватят. – Ну, относительно Калгана? – Голос Чистеца звучал тепло и доверительно, словно я наконец оправдался в его глазах.

– Ни малейших, – сказал я имаго.

– У меня тоже. Не могу избавиться от мысли, что это ошибка. Я думал, что держу руку на пульсе Линии, еще до засады считал, что знаю всех шаттерлингов. Когда случилось страшное и от Линии остались сущие крохи, я полагал, что знаю каждого из уцелевших как самого себя.

– Мы давно чувствовали, что пригрели на груди змею. После гибели Минуарции отпали последние сомнения. Если это поможет, скажу, что никогда не заподозрил бы Калгана. Даже после инцидента с Угарит-Пантом.

– Я думал, это твой прокол, а не его.

– Возможно, я его спровоцировал – дал удобный повод довести посла до ручки. Калган показал Панту запись во Всеобщем актуарии, касающуюся Содружества. Там четко сказано, что цивилизация уничтожена.

– А если это невинная ошибка? – спросил Чистец, но, поразмыслив, согласился: – Нет, вряд ли.

– Ничего невинного здесь нет. Калган не единственный шаттерлинг, у которого Угарит-Пант выуживал информацию после моего прокола. Но единственный, кто решил показать ему не космотеку, а Всеобщий актуарий. Посол обмолвился, что хотел заглянуть в актуарий и до встречи с Калганом, но мне кажется, без подстрекательства тут не обошлось.

– Калган просто упомянул Всеобщий актуарий или устроил так, что кто-то упомянул его при послé?

– Калган добился своего – выложил правду о родине посла, а себя не выдал. В лучшем случае его проделки вообще остались бы за кадром, а в худшем – их назвали бы очередным проколом. Чистец, Угарит-Пант рассказывал мне о случившемся. Вместо того чтобы сразу принять меры, я согласился прикрыть Калгана, пожалел мерзавца, представив себя на его месте. А Калган надеялся на то, что посол расстроится настолько, что сыграет в камикадзе прямо в Имире. Мощный взрыв легко уничтожил бы остатки нашей Линии.

– И самого Калгана, – вставил Чистец.

– Совершенно необязательно. Почувствовав, что посол на грани суицида, Калган легко нашел бы предлог покинуть Невму. Кстати, так он и поступил – мы похоронили Минуарцию, а на другой день Калган вызвался патрулировать. Наверняка надеялся, что большинство из нас уничтожит слон, а уцелевших он сам перебьет из космоса.

– Но он не знал о планах Каскада и Каденции.

– Да, роботы застали его врасплох. Калган небось рассчитывал, что они погибнут вместе с нами. В любом случае он был уже в космосе, на быстром корабле, то есть в удобной позиции для начала погони.

– Нам следовало все это предвидеть.

– Но мы не предвидели, поэтому не стоит терзать друг друга упреками и обвинениями. Вот если бы я чуть раньше понял намек Минуарции…

– Даже не начинай. Если хоть один из нас считает, что сделал недостаточно, – это уже плохо. Просто мы люди, Лихнис. Мы люди – и в ответственные моменты ошибаемся, вот и весь сказ. Эту фразу можно высечь на надгробном памятнике нашей цивилизации.

– Думаешь, будет кому ее прочесть?

Чистец уже собрался ответить, когда что-то привлекло его внимание. Я услышал предупредительный сигнал.

– Пора, Лихнис. Я выпускаю миног.

На моих глазах из надутого зеленого чрева «Голубянки» посыпались искры. Миноги, похожие на яркие тире, резко тормозили на подлете к подбитому кораблю Калгана. Я выпустил в помощь Чистецу двадцать своих миног, благо «Лентяй» успел восполнить те, что потерял, когда на нас напали в системе несостоявшегося сбора.

Постоянный контроль миногам не требовался – суть конкретного задания они улавливали сами. Им следовало пристыковаться к «Королеве», по возможности восстановить ее целостность и подтащить поближе к нашим кораблям. Нам с Чистецом оставалось следить за происходящим, замирая от тревоги. Мы понимали, что группа преследования понемногу отрывается от нас. Чтобы ликвидировать отставание, предстояло целиком и полностью отказаться от мер безопасности, и без того условных.

– Давай держаться от Калгана на расстоянии, – предложил я, – пока не убедимся, что он погиб и не дал «Королеве» команду на самоуничтожение вблизи нас.

– Мне показалось, ты мечтаешь с ним расправиться.

– Это было так очевидно?

Через пару минут звуковой сигнал сообщил, что миноги беспрепятственно приблизились к «Полуночной королеве» и состыковались с ней. Мы с Чистецом наблюдали за подбитым кораблем, сомневаясь, что Калган мог пережить такую сильную атаку, не погрузившись в латентность. Целые акры корпуса были содраны, искореженные внутренности корабля обнажены.

– Может, бросить ее? – спросил Чистец, наблюдая за изуродованной «Королевой». – По-моему, забирать там особо нечего.

– Основной компонент двигателя, вероятно, невелик и хорошо защищен, – проговорил я, словно Чистец сам этого не знал. – Мы залетели в такую даль!.. не возвращаться же с пустыми руками! – Миноги потащили корабль Калгана к нам. Не в силах справиться с волнением, я барабанил пальцами по столу. – Давай зашлем на «Королеву» зонд.

– Некогда, старик, некогда. Там миллион мест, где мог затаиться Калган. Недели уйдут, если захотим обследовать каждую трещину и щель.

Чистец говорил дело. Раз зондирование невозможно… Я не хотел даже слышать о том, что нам остается в таком случае.

– Не исключено, что это западня.

– Потому тебе и надо было держаться группы преследования. – В голосе Чистеца не слышалось и намека на раздражение – он явно был благодарен за то, что я с ним полетел. – «Голубянка красивая» идет на сближение. Я приготовлюсь к атаке, но защитную оболочку выпущу в самый последний момент. Так все и выясним.

– Не нравится мне это.

– Никто не спрашивает, что тебе нравится. Главное – если операция выйдет из-под контроля, не теряй времени. Если я сам не справлюсь, ты особо не выручишь. Возвращайся к остальным, вместе подумаете, как мне помочь. Но пусть хоть один корабль продолжит погоню – это обязательно.

– Мы уже договорились. С тех пор как Калган атаковал «Серебряные крылья», от Портулак вестей нет, но…

– Она жива, даже не сомневайся.

Чистец позволил миногам подтащить дохлую добычу поближе к «Голубянке красивой». «Лентяй» остался на месте, наши корабли по-прежнему разделяло целых десять тысяч километров. Жабообразный корабль Чистеца был больше «Полуночной королевы», но не настолько, чтобы затянуть ее в грузовой отсек. Чистец привел пушки в боевую готовность, не отключая псевдотягу, а защитную оболочку не выпустил. Еще десять миног выскочили из чрева «Голубянки», чтобы обеспечить тягу, если Чистецу придется активировать защитную оболочку. Сто километров до «Королевы» превратились в десять, потом в один. На последнем этапе мне показалось, что корабли безнадежно слились воедино, словно налетели друг на друга.

Я почувствовал неладное чуть раньше, чем заметил реакцию Чистеца. Либо он растерялся, либо защитная оболочка «Голубянки» оказалась менее эффективна, чем он надеялся, и, пока раскрывалась, съела драгоценные доли секунды. Поврежденный корпус «Полуночной королевы», который распадался на наших глазах и обнажал беззащитные внутренности, раскололся на острые кривые осколки. «Критическое нарушение целостности», – определил я, наблюдая, как сыплется обшивка, а нагрузка терзает искореженный труп корабля. Секундой позже я понял, в чем дело. Беззащитные внутренности оказались внешним маскировочным слоем, который осыпался вместе с фальшивым корпусом. Настоящий корпус скрывался под ним, темный, гладкий, неповрежденный. Этакий кинжал в двойных ножнах.

– Чистец! – закричал я.

Поздно, беда уже случилась. Защитная оболочка активировалась, но слишком медленно, обломки фальшивого корпуса дождем посыпались на «Голубянку красивую» и сильно ее поранили. Невредимый корабль Калгана ощетинился гамма-пушками – я заметил как минимум десять; пушки открыли огонь по Чистецу. Защитная оболочка отразила часть энергии. Когда фотоны стали видимыми, оболочка замерцала, как электрическая лампочка, а когда ее захлестнули асимметрии полей, вспыхнула ярко-голубым. Атака продолжалась, «Голубянку» расстреливали почти в упор, да еще ее корпус сильно пострадал от обломков. Однако миноги Чистеца открыли ответный огонь. Их спиральные световые залпы пронзали пространство и хлестали стробирующую защитную оболочку, которую выпустил Калган. Иногда выстрелы приходились на короткие промежутки пассивного состояния поля и попадали в цель. Увы, серьезного вреда они не наносили – слегка царапали темный корпус, а важные системы не задевали.

Лишенные возможности полноценно использовать псевдотягу, оба корабля стали выпадать из ускоренной системы координат «Лентяя». Защитные оболочки сливались в подобие гантели – это корабли старались минимизировать контактную зону.

Совсем как два древних парусника в ближнем бою – снасти безнадежно перепутались и обрекли врагов умереть вместе.

– Лихнис, убирайся отсюда… – прохрипел Чистец. Имаго я уже не видел. – Сейчас же убирайся…

– Чистец… – начал я.

– Улетай… Разыщи Портулак. Спаси ее! Передай, что я ужасно сглупил и прошу прощения.

Я развернул «Лентяя» и погнал прочь от перестреливающихся кораблей, краем уха слыша возмущенное верещание пульта, сулящего мне неминуемую погибель. Я был на полпути к группе преследования, когда один из кораблей позади меня превратился в ослепительно-яркую точку, которая раздулась и заполнила грязно-белым сиянием двойную петлю изуродованной защитной оболочки. Волны радиации натянули ее и прорвали с яростью миниатюрной сверхновой. Среди таких мощных потоков энергии не мог уцелеть ни один корабль, даже самые защищенные отсеки. Чистец пожертвовал собой, совершил последний подвиг ради Линии, которой так дорожил. Он делал ошибки, наживал врагов, просчитывался и прокалывался, но последним поступком оправдал себя целиком и полностью, по крайней мере в моих глазах.

Только Калгана он не уничтожил.

Сперва мы ничего не заметили. Калган здорово замаскировал свой корабль – ни дать ни взять обломок, вылетевший из огненного шара. Паслен почуял неладное и чуть изменил курс «Ромба сгущения», пообещав нагнать нас, как только удовлетворит любопытство.

Он наткнулся на черное яйцо в пузыре защитной оболочки. Кораблик метров десяти длиной, казалось, не имел ни двигателя, ни центра управления.

С яйцом мы разобрались быстро. Калган надеялся сбежать в такие дали, где можно объявиться без страха. На тысячу, десять, пятьдесят тыcяч световых лет – он унесся бы в воздушное пространство другой метацивилизации, отделенный пространством и временем от своих преступлений. Калган попросил бы у местных помощи, и они с удовольствием помогли бы – даже на пределе своих научных достижений, а сама операция растянулась бы на века, если не на тысячелетия.

Паслен посигналил яйцу, и какое-то примитивное устройство вывело Калгана из латентности.

Его имаго появилось на дисплеере каждого из наших кораблей. Калган сиял, радуясь чудесному спасению.

– Приветствую, о братья по разуму, представители человеческой метацивилизации! – начал он на Языке. – Я… – Калган замялся на долю секунды, подбирая себе новое имя, – …Лихнис, шаттерлинг Горечавки, переживший атаку на нашу Линию. Мой корабль уничтожили, и вот уже долгое время я странствую по космосу на околосветовой скорости. Нижайше прошу вас, помогите мне перейти на планетарную скорость, чтобы я связался с братьями и сестрами. Надеюсь, хоть кто-то уцелел в той чудовищной бойне. В моей спасательной капсуле космотека с данными о научных и культурных достижениях миллионов цивилизаций. Я с удовольствием открою ее тому, кто мне поможет. – Калган сложил руки на коленях и снова улыбнулся. – С нетерпением жду вашего ответа.

– Здоро́во, Калган! – отозвался Паслен. – Извини, сорвал твои планы, но в латентности ты был не так долго, как, очевидно, рассчитывал. Чуть меньше часа, если хочешь знать горькую правду.

В спасательной капсуле было тесно, и Калган, похоже, лишь сейчас присмотрелся к хронометру. Сухой смешок наверняка означал понимание, что его выставили вселенским идиотом.

– Спокойно! – осадил он себя.

– Боюсь, Лихнису не понравится милая байка, которую ты наплел.

– Точно не понравится. – Калган потер уголок искусственного глаза. – Лихнис, если ты меня слышишь, прости. Иначе я не мог. Разумно ли было и дальше называть себя Калганом?

– Рано или поздно я все равно узнал бы.

– Не сомневаюсь, только суть не в этом. Все старания напрасны. Я роботов не остановил и не думаю, что ты остановишь.

– Зачем тебе это? – спросил я.

– Причина банальна: я поступал так, как считаю правильным. Дом Солнц мне важнее Дома Цветов. Дом Цветов лишь часть Союза – исчезнет, и ничего не изменится, а Дом Солнц – основа всего.

– Что представляет собой этот Дом Солнц?

– То, что вы думали. Это секретная Линия, созданная Союзом, чтобы скрыть наше участие в истреблении Первых Роботов. Кстати, отличное название. – Калган ухмыльнулся. – Я подслушивал ваш разговор с Портулак.

– Про истребление я слышу впервые. Портулак сказала, что Первые Роботы вымерли.

– Ну, Портулак кое-что утаила, у нее свои причины. Страшная, отвратительная правда заключается в том, что давным-давно мы уничтожили Первых Роботов. Дали им отравленную чашу и бросили корчиться в агонии, как Призрачных Солдат в Палатиале. Нет, мы не хотели, чтобы они падали замертво, да разве это оправдание? Мы искали способ их уничтожить и вдруг – бац! – уничтожили.

Откровения Калгана я слушал вполуха, раскладывал по полочкам, чтобы разобраться потом, но близко к сердцу не принимал.

– Как действовал Дом Солнц?

– Где Чистец? – вдруг спросил Калган.

– Чистец погиб, поэтому вопросы задаю я.

– Бедняга Чистец. Очень старался, но планку завысил.

– Ты не ответил на мой вопрос.

В шумном выдохе Калгана слышалась вселенская усталость.

– Дом Солнц создали, чтобы охранять и поддерживать нашу самостоятельно вызванную амнезию. Следовало, во-первых, не вспоминать о геноциде Первых Роботов, во-вторых, не позволять Горечавкам и другим причастным Линиям откапывать улики. Этим мы и занимались. Пять миллионов лет, с тех пор как Линии стерли уничтожение Первых Роботов из своей общей истории, мы таились в тени – смотрели и ждали. Мы всегда знали правду – кто-то должен был ее помнить. Нам поручили следить, чтобы ни Линии, ни другие высокоразвитые цивилизации не сложили кусочки головоломки воедино. Четыре из пяти миллионов лет мы особо не боялись, что у кого-то пазл сложится. Мы люди и с себе подобными справились бы.

– Но тут появились люди-машины, – подсказал я. – Ситуация кардинально изменилась.

– Лихнис, ты за мир или за войну? Да, все настолько просто. Мы не могли запретить Вигильности собирать информацию. К счастью, бо́льшая часть данных мертвым грузом оседала в их архивах. Но ты вдруг втерся к ним в доверие и раскопал нечто опасное. Мы поняли: выбора нет. На следующем сборе Горечавок следовало уничтожить. Жестоко – да, но если вариантов не оставалось…

– Только людям-машинам уже был известен секрет.

– Они лишь подозревали. Мы не могли этого знать, но, даже если бы знали, ничего не изменилось бы.

– Вы даже не представляли, что Каскад и Каденция – шпионы.

– А кто представлял?

– Верно, никто. А про звездамбу вы знали?

– О планах роботов ее открыть – нет, про саму звездамбу – да. За ней нам тоже следовало приглядывать. Вот о том, что ключ у Портулак, я не знал. – Калган прочел на моем лице непонимание и раздраженно зыркнул здоровым глазом. – Лихнис, прошло пять миллионов лет. Порой забывается даже то, что очень стараешься помнить. Мы распространили столько дезинформации, что она вышла боком нам самим. Мы думали, ключ уничтожен или потерян много циклов назад. И понятия не имели, что он до сих пор у нашей Линии, а что уцелел в бойне – тем более. А вот роботы знали, где искать. О чем это говорит? – Не успел я ответить, вспотевший Калган подался вперед. – В Линии Горечавки у них шпионы, которые маскируются так ловко, что даже Дом Солнц не в курсе. Они вынюхивают наши секреты, узнают о нас то, что нам самим неизвестно. Например, что ключ у Портулак. Можешь убить меня – я ни словом не помешаю. Уясни другое: что бы ты ни думал обо мне, «Серебряные крылья» нельзя пускать к дамбе.

– Очень постараемся не пустить.

– Ты не понимаешь. Может, не понимает даже Портулак, вопреки тому что ей известно. Та ее история о Первых Роботах, запертых в дамбе…

– Что с той историей?

– Портулак рассказала далеко не все.

– Наше терпение стремительно тает, – предупредил Горчица.

– Там действительно звездамба, но поставили ее не для того, чтобы сажать внутрь роботов. Если бы мы ухитрились загнать их в такое небольшое пространство, то и истребить смогли бы. Расстреляли бы их из гамма-пушек и превратили бы в гору шлака.

– Такая мысль у меня возникала, – признался я.

– В звездамбе не Первые Роботы. Они в другом месте. Но там и не умирающая звезда. Там дверь, портал, отверстие. – Калган облизнул бескровные губы бледным языком. Получилось очень по-змеиному. – Его соорудили Предтечи еще в кембрийский период, когда мы мягкотелыми тварями плавали в океанах. Они решили проблему каузальности – открыли червоточину, достаточно большую для перемещения макроскопических тел. Наши жалкие потуги вечно упираются в причинность, невозможность распространения информации со скоростью, превышающей световую.

– От причинности запросто не избавишься, – возразил я. – Она фундамент нашей реальности.

– Уверяю, Лихнис, они нашли способ. Перемещение в межзвездном пространстве трудности не представляло – Предтеч, как и нас, устраивала скорость, максимально близкая к световой. Две тысячи лет на полет вокруг галактики? Если привыкнуть, не так уж это и много. А вот путешествие на Андромеду или в другую галактику Местной Группы – совсем иное дело. Там счет ведется на миллионы лет. Мы, мать вашу, существуем шесть с половиной миллионов.

– Хватит на полет к Андромеде и обратно.

– Вот именно. На второй полет времени недостаточно, даже если бы мы хотели его совершить. Предтеч это не устраивало, поэтому они пробили червоточину между двумя галактиками. После их исчезновения червоточина не исчезла – осталась неиспользуемой, но функционально исправной. Во времена Первых Роботов никто не понимал, что она собой представляет. Лишь когда их истребили, нам открылось назначение портала.

– Так Первые Роботы удрали на Андромеду через червоточину?

– Тепло, но не горячо, – с улыбкой отозвался Калган. – На Андромеду они удрали исключительно своими силами, на субсветовой скорости. Разумеется, речь о небольшом числе уцелевших. Долгое время никто не беспокоился, что Первые Роботы сбежали, а Линии не могут их выследить и добить, – уцелевших следовало бы уничтожить, хотя большинство погибли случайно. Они полетели на Андромеду. Догнать их мы не могли, зато могли выбросить из головы. Пусть летят куда угодно – у нас своя галактика, у них своя. Никто не ждал, что они выживут и начнут выкидывать фокусы.

– Пустошь… – вырвалось у меня.

Калган кивнул с самым серьезным видом:

– До тех пор Первые Роботы никого особо не беспокоили. Они не подавали признаков жизни, и вся галактика считала Андромеду необитаемой. Но вот появилась Пустошь, и мы поняли, что ситуация изменилась.

– Так что такое Пустошь?

– Доказательство того, что червоточину расконсервировали. С момента ее появления Дом Солнц вел бой сразу на двух фронтах. Следовало, во-первых, скрывать данные о геноциде от людей-машин, во-вторых, предотвратить возвращение Первых Роботов. Законсервировать червоточины мы не могли – это выше наших возможностей. Утешало, что невредима звездамба, наш последний и единственный рубеж. К счастью, этого хватало. Мы не сомневались: ее не прорвать. Раз дамба сдерживает энергию сверхновой, известным Линии оружием ее не пробить. Дамба справлялась – с тех пор, как появилась Пустошь, за ее пределы ничто не просочилось.

– А теперь?

– Пораскинь мозгами. Каскаду с Каденцией нужен ключ, чтобы пустить Первых Роботов к нам в галактику. Поэтому архиважно их остановить. Речь не о парочке злобных роботов, просидевших в ящике пять миллионов лет. Их там целая галактика. Роботы спят и видят возвращение. По-моему, не стоит рассчитывать, что они будут настроены мирно и доброжелательно.

– Мы очень постараемся их остановить, – снова пообещал я.

– Но жизнью Портулак ты рисковать не станешь.

– Ты собирался убить ее. Только на исход операции это не повлияло.

– Лихнис, у меня был только один корабль, а у вас четыре. Хотя мне-то какая разница? Я рассказал вам все, о чем знал, не потому, что мне небезразлично, как вы ко мне относитесь, а потому, что вы должны понять, как важно остановить «Серебряные крылья». Свое дело я сделал, можете меня убить.

– Похоже, ты полностью с этим примирился, – заметил Горчица.

– Разве у меня есть выбор? Даже с активированной защитной оболочкой эта капсула не выдержит массированный обстрел.

– Не выдержит, – пожал плечами Горчица.

– Тогда пусть расстрел будет быстрым. Я погружусь в стазис и ничего не почувствую. Делайте со мной что хотите.

– Ага, сделаем, – кивнул Горчица.

Калган потянулся к невидному нам пульту. Зажужжали ограничители, плотнее прижимая его к креслу. Калган напрягся, словно ждал удара током. Раз! – и вокруг него сомкнулся красный кокон поля стазиса.

– Хотите, жребий бросим? – предложил Горчица.

– Кому его казнить? – спросила Пижма.

– Кому везти его на Невму. Одному из нас придется оставить погоню и вернуться домой. Калган утверждает, что рассказал все, но мы же не можем поверить ему на слово.

– Согласен, – кивнул я.

– Не то чтобы я против погони, – начал Щавель, – только из «Бурана» уже выжаты все соки. Если «Серебряные крылья» увеличат псевдотягу, толку от него не будет.

Он взглянул на летевшую с ним Лебеду. Судя по выражению лица, она с ним соглашалась.

– Пусть Щавель возвращается, кому-то же нужно. Думаю, тем, кто не хочет преследовать «Крылья», стоит переброситься на «Буран» при первой же возможности. По большому счету переброситься стоит всем. По скорости «Лентяй» не уступает ни одному из уцелевших кораблей. Вам незачем тащиться через всю галактику.

– Я бы лучше тебя проводила, – сказала Пижма.

– И я тоже, – эхом отозвался Паслен после небольшой паузы.

– Тогда я отвезу Калгана на Невму, – заявил Щавель. – Одному из нас нужно вернуться и рассказать нашим о случившемся. Сигналу они до конца не поверят, а если увидят меня во плоти, непременно послушают. – Щавель выделил мое имаго и заглянул мне в глаза. – Я скажу, что Портулак – молодец и ты, конечно, тоже. Я объясню скептикам, что они не правы.

– В один прекрасный день она сама их убедит. Удачи, Щавель. Возвращайся на Невму и помоги Линии сплотиться. Какое-то время мы наверняка будем не на связи. Только мы Горечавки. Рано или поздно вы придумаете, как послать мне весточку.

– Не сомневаюсь в этом ни секунды.

– Я тебе немного завидую, – признался я.

– Соскучился по поющим барханам Невмы?

– Нет. Я бы дорого отдал, чтобы увидеть лицо Калгана, когда его выведут из стазиса. Особенно если разбудит его затачивающая ножи Волчник.

Глава 40

Отсек с белыми стенами за моим оконцем был неподвижен, как картина. Порой глаза якобы ловили вспышку сублиминального движения, но скоро я научилась не доверять им. При нынешней кратности сжатия времени Гесперу пришлось бы не шевелиться часами, чтобы мои органы чувств его зарегистрировали. Да и откуда уверенность, что человек-машина до сих пор на ковчеге? Если камера не выпустит меня из-под контроля, как не выпустила сразу после активации стазиса, я вполне могла здесь умереть.

Черная мыслишка нарезала тысячный или десятитысячный круг у меня в голове, когда спокойный голос камеры объявил о скором возвращении к реальному времени.

«Текущая кратность сжатия, один к ста тысячам, плавно уменьшается. Стабильность поля оптимальная».

Кратность понизилась до тысячи, нескольких сотен, десятков, потом поле выпустило меня. Ограничители ослабли – я смогла вытащить руки и ноги из обручей и повернуть голову. Шея и спина словно окаменели. Не люблю я стазис.

Ш-ш-ш – дверь распахнулась, кресло выдвинулось из камеры. Я запретила себе думать о неприятных ощущениях и встала, опираясь на спинку. Взаперти я просидела менее двадцати четырех субъективных часов, но раз кратность сжатия времени в один миллион действовала весь период, значит на ковчеге прошло почти три тысячелетия. Я доковыляла до стены и провела рукой по ее белой обшивке, ожидая увидеть пыль. Глупые надежды! Пальцы остались чистейшими. Абсолютно все в отсеке сверкало новизной, будто созданное минуту назад.

– Геспер! – хрипло позвала я, откашлялась и позвала снова: – Геспер! Это я, Портулак, я проснулась.

Ответа не последовало. Я вдыхала неподвижный воздух древности. Эти атомы не попадали в человеческие легкие уже тридцать веков.

Дверь в соседний отсек была открыта, и я заметила что-то яркое и блестящее, как стекло. На ватных ногах я проковыляла туда и увидела белый стол с белым же стулом. Стол накрыли к завтраку: свежевыжатый апельсиновый сок, круассан на тарелочке, кофейник с кофе, фрукты. В вазе стояли цветы, рядом – двойная белая карточка, вроде меню. Круассан был еще теплый, а кофе, судя по запаху, черный, крепкий, как я люблю, и обжигающий. Я налила кофе в белую фарфоровую чашку и прежде, чем сделать глоток, насладилась ароматом. Сперва я отломила уголок круассана, сунула в рот и, почувствовав, как оголодала в стазокамере, дала себе волю. Я съела круассан, три разных фрукта, выпила весь сок и две чашки кофе. Лишь потом я открыла белую карточку. Послание написали золотыми буквами. Красивый почерк казался чересчур каллиграфичным для человеческого. Геспер подписался, хотя необходимости в этом не было.

Он извинялся, что не присутствует при моем пробуждении, поскольку неотложные дела задерживали его в другом месте, объяснял, что велел роботам-швейцарам приготовить завтрак незадолго до отключения стазополя, и надеялся, что еда и напитки мне понравятся. Указания он давал за несколько веков до моего пробуждения, но не сомневался, что швейцары выполнят их с безукоризненной точностью.

«Не знаю, буду ли я жив, когда ты прочтешь это послание, – писал Геспер. – Если да, то ты застанешь меня на мостике „Серебряных крыльев“. Очень хочу тебя видеть, но волей обстоятельств ты должна прийти ко мне, а не наоборот. Прежде чем отправишься, осмотри грузовой отсек ковчега. Полагаю, его содержимое наведет тебя на нужные мысли. До того как покинуть ковчег, непременно оцени обстановку. Если опасности нет, увидишь множество золотых кабелей, тянущихся из грузового отсека. Белые кабели означают, что опасность присутствует; золотые и белые – что следует проявлять осторожность. Перебросом пользуйся только при отсутствии иных вариантов. – Словно поразмыслив, Геспер приписал: – По моим указаниям синтезатор изготовил для тебя скафандр. Надеюсь, тебе подойдет. С нетерпением жду нашей новой встречи. Твой друг Геспер».

– Спасибо, – тихо проговорила я.

После завтрака я опорожнила мочевой пузырь, вымылась, велела синтезатору изготовить мне сменную одежду и лишь затем отправилась на поиски новых сообщений.

Вскоре я увидела первую нить – брела по коридору в расчете найти скафандр, а обнаружила препятствие, которого прежде не замечала. Кабель толщиной с мое запястье тянулся на уровне груди от одной стены к другой. Белый, как сосулька, он пробивался сквозь стены, кроша их. Я очень сомневалась, что ковчегу он родной. Второй кабель я увидела почти тотчас. Тоже белый, он проходил по полу и раздваивался – одна часть зарывалась под пол, другая тянулась к потолку и пробивала его.

От страха засосало под ложечкой, но я побрела дальше и в следующем отсеке увидела целую сеть кабелей, белых и золотых. Они пронизывали разные поверхности, чудовищной паутиной тянулись по воздуху во всех возможных направлениях. Сквозь сеть приходилось прорываться, а кабели оказались жесткими, застывшими. Кое-где белый обвивал золотой, кое-где наоборот – так лианы душат дерево. Все вокруг было неподвижно, но я чувствовала, что попала на поле смертельного боя.

В других отсеках наблюдалась та же картина. Где-то доминировал белый кабель, где-то золотой, где-то явного лидера не было. Не раз и не два я натыкалась на обрывки и вспоминала, как Каденция выпускала из ран отростки, которые тянулись к ключевым системам ковчега, чтобы устроить диверсию. Здесь я видела нечто подобное, но в куда более крупном масштабе.

Геспер рекомендовал заглянуть в грузовой отсек? Если бы не его слова, я бы в жизни туда не сунулась, ведь память твердила, что там пусто, как и в других помещениях древнего лайнера. Стараниями Геспера я потеряла покой. Неведомая сила гнала меня вперед – словно во сне, я брела к цели, известной только моему подсознанию. Каждый шаг давался с огромным трудом – плотность бело-золотой сети удвоилась, потом учетверилась, и вот мне уже приходилось протискиваться сквозь щели. Значит, содержимое грузового отсека чрезвычайно важно.

Понемногу паутина редела – самый страшный участок остался позади, – и в промежутке я увидела свою цель. Сегодня отсек освещался, хоть и не так равномерно, как я ожидала, мерцая то синим, то фиолетовым. Я прищурилась и заглянула внутрь. Отсек не пустовал. В самом центре, почти во всю его длину, висело устройство, которое я сразу узнала, хотя понятия не имела, что передо мной. Восемь сфер медного цвета словно насадили на стержень. Каждая диаметром метров по сто, в светоотражении сферы не уступали зеркалам. Больше и сказать о них было нечего.

Ключ – вот что хранилось в отсеке. На ковчеге действовала гравитация, а ключ парил на собственных леваторах, да еще генерировал защитную оболочку – восемь округлых пузырей, соединенных в подобие колбасы с перемычками. Контуры пузырей просматривались благодаря вспышкам энергии, на миг застывавшим причудливыми узорами, точь-в-точь как переливы масла на воде. Ключ окружали пистолеты, нацеленные на оболочку. Чуть больше изготовленного для меня синтезатором, они крепились к золотым проводам, а те соединялись с золотой нервной системой, которой Геспер оплел отсек.

Получается, я всегда знала, что ключ здесь. Когда выбирала корабль-убежище, меня направляло подсознание. Интуитивно я понимала, что роботы не нападут на ковчег, если заподозрят, что там хранится. Раз я знала про ключ, значит знала и про звездамбу, для которой его создали. Если так, я была в курсе и своего участия в геноциде Первых Роботов задолго до откровений Геспера.

Насмотревшись на ключ, я побрела дальше. В одном отсеке, где были только золотые кабели, явно победил Геспер. Там у мощного синтезатора и лежал скафандр. Робот не ошибся – он подошел идеально. Скафандров я не надевала давно, но тут сразу вспомнила былые ощущения.

– Здравствуй, Портулак! – сказал шлем, когда в нем загорелись иконки состояния. – Я бы и раньше к тебе обратился, но не мог проникнуть к тебе в разум. Поэтому надеялся, что рано или поздно ты найдешь скафандр.

Я улыбнулась, несмотря на все страхи и опасения, что никогда не увижу Лихниса и других шаттерлингов. Здорово слышать голос Геспера!

– У тебя все нормально?

– У тебя, надеюсь, тоже, – вместо ответа, уклончиво отозвался Геспер. – Прости, что долго держал тебя в стазокамере, но мне казалось, так лучше. Да и зачем тебе бодрствовать на протяжении всего перелета, даже если бы я мог это устроить? После атаки Калгана…

Геспер рассказывал о событиях, происшедших два тысячелетия назад, для меня же это были вчерашние новости.

– Чем все закончилось?

– У Калгана не получилось.

– Убить меня или задержать «Серебряные крылья»?

– Не достигнута ни одна из его целей. Сопротивление, которое встретил Калган, оказалось куда серьезнее, чем он рассчитывал. «Полуночную королеву» подбили, и она двинулась навстречу группе преследования. Завязалась перестрелка, во время которой был уничтожен корабль Чистеца. Все это я узнал из последующих бесед с Лихнисом.

– Ты на связи с Лихнисом?

– Сейчас нет, но я уверен, что он жив. «Лентяй» следует за нами с тех пор, как закончился бой.

– А другие?

– Других нет. За нами летит только «Лентяй». Но Лихнис жив, в этом я не сомневаюсь. Думаю, он в стазисе и ждет новостей от нас. Очень скоро он их получит.

– Где мы сейчас?

– Приближаемся к звездамбе. От Невмы мы отлетели на шестьдесят две тысячи световых лет.

Так далеко я не забиралась с тех самых пор, как впервые покинула Золотой Час. Слова Геспера выбили из колеи, хотя подсознательно я ожидала чего-то подобного. Такие расстояния не для людей – мы рождены копошиться вокруг одной и той же деревни, в том же часовом поясе, под теми же звездами.

– Ты говорил, что мне опасно тебя разыскивать, – напомнила я.

– Сейчас уже нет. Будь осторожна, но слишком сильно не беспокойся. Каналы переброса безопасны, я их подготовил. Приходи на мостик, нам многое нужно обсудить.

Ковчег я покидала, полная недобрых предчувствий. После битвы Каскада и Геспера в грузовой отсек я не выходила и теперь ожидала увидеть отсеченные конечности, ползающие на буксире белых отростков. Только ведь по корабельным меркам с тех пор минуло уже несколько тысячелетий.

На первый взгляд отсек совершенно не изменился – тот же ошеломляющий простор, потолок, стены в километрах от меня. На таком фоне белый ковчег со своим грузовым отсеком терялся полностью. Приглядевшись чуть внимательнее, я поняла, что ошиблась, – многое здесь стало другим. Каждый корабль покрылся волокнистым бело-золотым панцирем. Контуры их сгладились, как у заросших плющом домов. Отростки оплели каждый предмет, исказив его истинную форму. Я и ковчег едва узнала. Белые и золотые провода душили старый корабль, разветвлялись, сплетались в чудовищно сложные узоры, пробивали едва видимый корпус в сотне мест. Люк, из которого я вышла, оказался на одном из немногих чистых участков. Толстый жгут золотых проводов окружал его, словно ров. Золотые отростки сдерживали белые и тянулись дальше переплетенным туннелем, тропинкой через лес.

– А ты не сидел сложа руки, – проговорила я.

– Нужно же было чем-то заниматься.

Я дошла до ближайшей камеры переброса. Эта часть корабля осталась более-менее узнаваемой. Местами попадались золотые отростки, но в целом стены и потолок не изменились. Пульт парил в воздухе, словно ждал меня. Я задала переброс в носовую часть корабля, моментально туда попала и по мосту пересекла громадную шахту. Устройства в форме наковальни, обычно двигавшиеся туда-сюда, сейчас замерли, парализованные бело-золотой паутиной.

Другая камера переброса доставила меня на мостик.

– Атмосферу я вернул, – объявил Геспер. – Можешь снять шлем.

До того момента я не была уверена, что это мой друг, но его голос Каскаду скопировать не удалось бы.

Геспер оказался жив, но с определенными оговорками. На мостике, друг против друга, находились два робота. К стене слева от меня крепились голова и торс Каскада, у стены справа таким же образом разместился Геспер. Оба потеряли конечности, точнее, отрастили столько новых, что мутировавшие, разветвившиеся руки и ноги затерялись среди них. Каскад превратился в спрута с гуманоидными головой и торсом, а Геспер – в золотую звезду с лучами, тянущимися во все румбы компаса. У торсов отростки были толщиной с руку или ногу, но постепенно сужались в кабели, которые я уже видела. Они ползли от тел, сталкивались, переплетались в плотный покров. Я попробовала проследить за одним проводом – куда там, узоры были слишком сложными. Я почти не сомневалась, что бо́льшая часть отростков, а то и все, уползают с мостика. Здесь находился нервный центр, отсюда оба робота, удлинив свои тела, захватывали ключевые системы и грузовой отсек «Серебряных крыльев». Они переработали тысячи, если не миллионы тонн вещества – поглощали материал корабля и использовали для самоудлинения.

– Сними шлем, – снова предложил Геспер. – Здесь безопасно, а без него проще разговаривать.

Я послушалась. Если воздух непригоден для дыхания, скафандр не позволит мне отстегнуть шлем, но слова Геспера обнадеживали.

– Давно ты в таком состоянии?

– Некоторое время.

– С тех пор, как погрузил меня в стазис?

Геспер улыбнулся – это у него еще получалось.

– Нет, неподвижным я стал гораздо позднее, около шести столетий назад. Долгое время я был таким, каким ты меня запомнила. Когда ты погрузилась в латентность, я направил энергию на то, чтобы снова подчинить корабль своей воле. Многие годы я прятался от пушек и следящих устройств, которые нацеливал на меня Каскад. При этом ковчег он не штурмовал. Тогда я и задумался о местонахождении ключа. Возникли первые догадки, а нашел я его довольно быстро, после нескольких веков кропотливых исследований.

– Так ключ все время был на ковчеге и ждал, когда я на него натолкнусь?

– Ключ спрятан под маскирующей защитной оболочкой. Если не присматриваться, ты видела бы лишь пустой отсек. Думаю, в далеком прошлом ты пару раз туда заглядывала.

– Может быть, – с сомнением отозвалась я, не исключая, что подсознание не подпускало меня к отсеку, зная о секрете, который там скрыт.

– Я пытался вывести ключ из строя, но безуспешно. Кто-то проявил недюжинные хитроумие и изобретательность, чтобы надежно его защитить. Потрясающее мастерство!

– Это я такая мастерица?

– Очень вероятно.

Я беззвучно выругалась:

– Что ты пробовал?

– Все мыслимые способы. Ни один из них не дал результата. Возможно, ты заметила, что я пытаюсь перегрузить защитное поле потоками концентрированной энергии. Шансов на успех не много – это лишь очередной вариант. Я испытываю его уже триста семьдесят лет.

– А корабль? Кто им сейчас управляет?

– Никто. После веков пассивного существования я попробовал отвоевать «Крылья». Каскад был силен, только и я не простой робот, каким он меня считал. Мало-помалу я сломил его – подчинил себе и разобрал его разум на части. За несколько веков я превратил его в робота-овощ, в ящик, реагирующий на внешние раздражители. Но без умений, унаследованных от Вальмика, у меня ничего не получилось бы.

Я глянула на неподвижного белого робота слева от меня:

– А сейчас?

– Я борюсь с овощем. Безобидным и обделенным тактическими хитростями Каскада не назовешь. Прежде чем я лишил его мыслительных способностей, он запустил программу, остановить которую мне не под силу. Курс корабля задан, в другом направлении он не полетит.

– Неужели нельзя вывести Каскада из строя и отменить его команды?

– Этим я занимаюсь уже сотни лет. Увы, безуспешно. Каскад был куда мудрее многих. Он наверняка предвидел, что в итоге я захвачу его разум.

– А если мне взять энергетический пистолет и сию секунду расстрелять Каскада?

– Не поможет. Корабль все равно полетит к звездамбе, а мне все равно придется подавлять останки Каскада.

– Далеко до нее?

– Мы совсем рядом, менее чем в световом месяце. Думаю, ключ очень скоро сработает. Посмотри на дамбу, если хочешь.

Не дожидаясь ответа, Геспер вызвал изображение на главный дисплеер. Бело-золотые гирлянды спускались к нему, но саму поверхность не обвивали. На заднем плане мерцала россыпь подсиненных звезд, а на их фоне, увеличенный системой, висел круг цвета непроглядного мрака. Как ни подсинивай звездамбу, она останется черной.

– Это она?

– Да. Изображение в режиме реального времени, – подтвердил Геспер.

Черный круг и обрамляющее его пространство кишели красными иконками.

– А это что? Планеты?

– Корабли и боевые установки. Нас ждут. Едва прояснилось, куда мы летим и зачем, Линия Горечавки послала упреждающий сигнал. Поэтому звездамбу теперь охраняют все местные цивилизации.

Я почувствовала себя преданной, хотя понимала: вариантов у Горечавок не оставалось.

– Сколько времени у них было?

– Чуть больше шестидесяти лет. Жители соседних систем успели скоординироваться и отправить к звездамбе более-менее приличные корабли. Портулак, они нам не помеха.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Я видел «Серебряные крылья» в бою, видел, как они уничтожили корабли Горчицы, Лебеды и Лопуха, а потом отмахнулись от корабля Калгана, несмотря на все его пушки, куда более мощные, чем на других кораблях. Из троицы продолживших погоню – «Ромб сгущения», «Скоростная аберрация» и «Лентяй» – остался лишь «Лентяй». Другие попробовали нас задержать, но «Крылья» легко вывели их из строя. Нам практически не причинили повреждений – восстановимся без труда. Если верить информации, которую я собрал об участниках кордона, шансы, что они нанесут нам ощутимый ущерб, тем более задержат, ничтожны. Грядет битва, которая не изменит ровным счетом ничего.

– А если ты не прав? Если там есть и другие корабли, но они спрятаны и покажутся в самый последний момент?

– Может случиться и так… – Геспер замялся. – Портулак, я позволил себе небольшую вольность. Надеюсь, ты не рассердишься.

– После того как держал меня взаперти три тысячи лет? На что мне злиться?

– Я послал кордону сигнал – до такой степени «Серебряные крылья» мне подчиняются – и объяснил ситуацию. Сказал, что мы с тобой невинные заложники, не способные ни изменить курс и скорость корабля, ни ответить на враждебные действия. Я предложил им графические доказательства того, что уже видел сам. Показал, что, даже объединившись, они не остановят «Крылья зари», а потери живой силы и техники будут значительными. Я также попросил отменить боевую готовность кораблей и, чтобы свести потери к минимуму, оставить лишь автоматические боевые установки.

– Они прислушались?

– Ответа я пока не получил и не заметил никаких изменений в их оборонительной тактике. Полагаю, они получили мой сигнал и оставили его без внимания.

– Их можно понять. Наверняка думают, что сигналит Каскад или Каденция, чтобы отговорить от атаки, которая может сложиться удачно.

– Извини, Портулак, ничего лучше я не придумал.

– А если мне с ними поговорить?

– Что это изменит? Твое лицо и голос легко скопировать.

– Я все-таки хотела бы попробовать.

– Пробуй.

– Прямо сейчас?

– Чем скорее они выведут корабли из зоны обстрела, тем меньшие потери понесут. Им нас не остановить, так пусть и ненужных жертв не будет. – Геспер ободряюще улыбнулся. – Обратись к ним, Портулак. Может, у тебя получится то, что не удалось мне.

– Не представляю, с чего начать. Знать бы хоть что-то о тех, к кому я обращаюсь. Хоть самое основное: двуногие ли они, дышащие ли – и так далее.

– К сожалению, я помочь тебе ничем не могу. Надеюсь, они хоть Язык понимают. Должны понимать, раз ответили на предупреждение Горечавок.

– Ладно… – Я откашлялась – в горле пересохло, несмотря на выпитое за завтраком. – Говорит Портулак, шаттерлинг Линии Горечавки. Вы уже получили послание моих братьев и сестер. И моего друга Геспера – тоже. Знайте, оба послания – правда. На борту нашего корабля одноразовый ключ к этой звездамбе. Если он сработает, случится беда. Пострадают все: люди, постлюди – каждое разумное биологическое существо метацивилизации. Это факт. Вы правы, что собираетесь нас остановить. Если бы имелся безопасный способ уничтожить наш корабль, я сама скомандовала бы вам: «Вперед!» Только для вас эта задача невыполнима. Геспер правильно сказал: вы лишь впустую погубите живую силу и технику. Если у вас есть неизвестное мне абсолютное оружие, если десять тысяч кораблей, равных этому, в укрытии дожидаются приказа открыть огонь из гамма-пушек, не теряйте времени. Если нет – умоляю отвести пилотируемые корабли подальше от звездамбы.

Я замолчала.

Геспер кивнул:

– Отлично, Портулак. Получилось очень убедительно.

– Но они ведь меня не послушают?

– Не знаю, будем надеяться на лучшее.

Я провела рукой по волосам, спутавшимся под шлемом.

– Только разве это сейчас важно? Если долетим до звездамбы, число погибших в битве покажется ничтожным в сравнении с последующими потерями. С числом жертв Первых Роботов, которые к нам прорвутся.

– Вот чего я боюсь больше всего и хотел бы обсудить с тобой эту тему.

– Я думала, ты хотел, чтобы я убедила участников кордона отвести корабли.

– Кордон – лишь прелюдия к самому страшному. Как ты сказала, если звездамба откроется и если Первые Роботы настроены враждебно, даже гибель целой цивилизации покажется эпизодом.

– Первые Роботы настроены враждебно. Как бы ты был настроен на их месте?

– Я уже говорил, месть – удел биологических существ.

– Скажи это Каскаду и Каденции. По-моему, для них месть была чуть ли не первостепенной задачей.

– Ты права.

– Так что ты хотел обсудить?

– Я могу остановить «Серебряные крылья» в любую секунду. – Геспер сделал паузу, чтобы до меня дошел смысл сказанного. Его прекрасные бирюзово-опаловые глаза изучали меня, пока он не решил, что можно продолжать. – Я не управляю «Крыльями» целиком и полностью – не могу менять скорость и направление, не могу остановить обстрел дружественных нам сил. Но я в состоянии уничтожить и сам корабль, и ключ. У меня получится запрограммировать двигатель ковчега на самоуничтожение. Как мы говорили много веков назад, «Серебряным крыльям» не сдержать такого мощного выброса энергии.

– Ключ под защитной оболочкой. Он точно не уцелеет?

Я могла сосредоточиться только на практической стороне предложенного, а не на его чудовищной подоплеке.

– Вряд ли. Энергию оружия оболочка выдерживает, а с мощным выбросом от взрыва двигателя едва ли справится.

– Других вариантов нет?

– Внешняя сила нас не остановит. Все в наших руках.

Я заново прокрутила в голове варианты, которые мы рассмотрели и отмели.

– А если покинуть корабль и управлять двигателем ковчега дистанционно?

– Мне отсюда не выбраться. Чтобы преобразовать себя, уйдет слишком много времени, а у нас его нет.

– Извини.

– К сожалению, это и для тебя не вариант. Я не в состоянии ни отключить завесу на грузовом отсеке, ни открыть люк. В скафандре ты сможешь выбраться через пассажирский шлюз, но в открытом космосе долго не продержишься.

– Ну и ладно. Одного тебя я здесь не оставлю.

– Спасибо, Портулак, ты настоящий друг.

– Что нужно для уничтожения ковчега?

– Одно твое слово. Скажешь – и его не станет.

– Зря ты меня разбудил. Сделал бы по-своему, и точка.

– Нет, право выбора принадлежит тебе.

Я не ответила, понимая, что Геспер прав. Все дороги в жизни я выбирала сама, начиная с момента, когда мадам Кляйнфельтер удалила мне замедлитель роста. Возмущаются только живые, но, как ни абсурдно, я понимала, что возмутилась бы, если бы меня лишили шанса выбрать в последний раз.

– Надеюсь, что на твоем месте поступила бы так же. Геспер, мы разумные существа и заслуживаем права выбирать.

– Чувствуется, ты уже приняла решение.

– Разве у нас есть альтернатива? Решиться просто, ведь все остальные варианты мы испробовали. Ты не можешь нас остановить. Кордон не сможет нас остановить. Линия Горечавки не смогла нас остановить. Попытка унесла жизнь достойных шаттерлингов, а ведь Линия и так держится на честном слове. Горечавки потеряют и меня, но, по-моему, цена невысока. Не понимаю, зачем вообще об этом говорить. Жизнь человека и жизнь робота – или макровойна между механическими и биологическими существами? Я бы не мешкала, не тратила время на разговоры, а перешла к делу.

– Хочешь попрощаться с Лихнисом? Его корабль сохранит послание до тех пор, пока он не проснется.

– Хочу. Спасибо, Геспер.

– Говори сколько хочешь.

На сей раз я собиралась быть краткой, но слова шли куда труднее.

– Это Портулак. Ради меня ты залетел в такую даль и не представляешь, как я тебе благодарна. Чистеца и остальных очень жаль. Мы так старались, а получается – напрасно. Я решила уничтожить «Серебряные крылья» – другого выхода нет. Пройдет все быстро и для меня безболезненно. А еще вполне достойно – чисто и ослепительно-ярко. Разворачивайся и лети искать Линию. Выступи на моих похоронах, поставь мне памятник, а потом живи дальше. Я люблю тебя и буду любить всегда.

Геспер опустил голову:

– Готово. Сигнал отправлен. «Лентяй» скоро его получит.

– Точно?

– Несомненно.

Я снова взглянула на дисплеер – на черный круг звездамбы и красные иконки бесполезного, обреченного на уничтожение кордона. Спрашивать, есть ли изменения, было бессмысленно. Его участники еще не получили мое сообщение, а когда получат, времени для маневров почти не останется.

– По-моему, ждать больше нечего. Чем дольше мы тянем резину, тем вероятнее, что ключ сработает.

– Да, такая возможность есть. Шансы пережить самоуничтожение двигателя у тебя невелики, но они максимально возрастут, если снова погрузиться в стазис. При чрезвычайно удачном стечении обстоятельств твоя стазокамера уцелеет.

– «При чрезвычайно удачном стечении обстоятельств…» Умеешь ты обнадежить!

– Не хочу завышать твои шансы.

– Ясно, Геспер. А как ты оцениваешь свои?

– Если честно, не слишком высоко. Только это ничего не меняет. Уверен, будь на моем месте, ты убедила бы меня сделать все ради выживания, какими бы ничтожными шансы ни казались.

Достойных возражений у меня не нашлось.

– Тогда вернусь на ковчег. Стазокамеру я могу настроить сама.

– Нет, так ничего не выйдет. Возможность выжить ты получишь, если погрузишься в стазис на максимальном удалении от ковчега и двигателя «Серебряных крыльев». К счастью, такое место есть. Когда я блуждал по кораблю, нашел секретную комнату с бронированной стазокамерой, снабженной несколькими слоями защитной оболочки. Она в носовой части корабля, недалеко отсюда. Ты наверняка построила ее, чтобы защититься в ситуации вроде нынешней: если аварийная остановка двигателя застанет на борту корабля.

Осознанных воспоминаний об этом у меня не сохранилось.

– Ту камеру построила я?

– Портулак, в этом нет ни малейших сомнений. Я тебя знаю сравнительно недолго, но твою работу определил сразу. Ты молодец, о будущем позаботилась.

– Еще я молодец, что защитила ключ от чужих посягательств.

– Не вини себя. Ты не могла предвидеть, что сама будешь на него посягать.

– Лучше объясни, как попасть в секретную комнату.

– Я добавил ее к маршрутам камеры переброса. Набери на пульте «конец» и попадешь туда.

– Помимо секретной комнаты, есть и секретный канал переброса?

– Корабль большой, места для сюрпризов предостаточно.

– Спасибо, Геспер. Теперь хоть будет на что надеяться, и в стазис я погружусь не обреченной на гибель. Просвет, пусть крошечный, остается. По крайней мере, для меня.

– Чудесное спасение на мою долю выпадало уже не раз. Не исключено, что снова повезет. Ступай, Портулак!

Хотелось сказать ему тысячу вещей, задать тысячу вопросов. Только ключ в любую секунду мог активироваться и послать звездамбе неотменяемый приказ.

Мы попрощались. Я дошла до камеры переброса, набрала команду, о которой говорил Геспер, и приготовилась. За миг до активации поля я вдруг подумала, что Геспер мог лгать. А если секретной комнаты нет и камера швырнет меня в глухую стену? Поле поглотило меня, камера понеслась по каналу, о существовании которого я не подозревала. После головокружительного путешествия по неразличимым закоулкам корабля я попала… куда-то.

Я не узнавала это помещение. Едва я вышла из камеры, вокруг стало светло. Места было меньше, чем на мостике «Серебряных крыльев», – как в фойе или на кухне. Ровные металлические стены укреплялись чем-то вроде болтов. Пустоту комнаты нарушало устройство для спасения в экстренных ситуациях, которое упоминал Геспер.

Устройство я узнала.

Зеленый куб покрывали крошечные дворцы и замки, рыцари и принцессы, драконы, пони и морские звери. Я смотрела на Палатиал или на качественную копию древней игры. Наверное, я привезла его с Золотого Часа шесть миллионов лет назад.

Куб был точно таким, каким я его помнила.

С одной стороны располагался портал. Я вошла, но увидела не голографический пейзаж Королевства с Облачным Дворцом в центре, а только стазокамеру в окружении множества генераторов защитного поля.

«Почему здесь?» – спросила я себя, но если ответа не знала сама, то, вероятно, не знал никто.

Я села в кресло. Ситуация критическая, значит имеет смысл выбирать лишь самый высокий уровень стазиса. Я установила рычажок на отметку в один миллион. Если «Серебряные крылья» самоуничтожатся, корабли кордона могут спасти меня в течение нескольких месяцев или лет по планетарному времени. С другой стороны, если пролечу мимо них, странствовать мне по космосу десятки тысячелетий. На этот раз я, по крайней мере, подготовилась к долгому сидению взаперти. Пока не затянулись ограничители, я закапала в глаза синхросок. Он в сочетании со стазисом и относительным сжатием времени сохранит мне жизнь, пока я не окажусь на другом краю галактики.

– Геспер! – позвала я, когда камера предупредила, что вот-вот активируется стазополе. – Ты меня слышишь?

– Конечно, Портулак.

– Я сейчас усну. Хотела сказать…

– Не нужно ничего говорить. Я был и останусь твоим другом.

– Пожалуйста, прости нас за то, что мы совершили.

– Если нас с тобой постигнет неудача, роботы смогут отплатить биологическим существам за содеянное. Однажды прощение может понадобиться нам обоим. До тех пор я прощаю тебя и благодарю.

– Геспер! – снова позвала я.

Ответа не последовало. Начали затягиваться ограничители. Пока еще могла двигаться, я завела хронометр, чтобы синхросок подействовал. Я погружалась в стазис, а мое сознание успело выдать две связные мысли.

Во-первых, я еще жива.

Во-вторых, нас определенно постигла неудача.

Глава 41

Когда я вышел из стазиса, меня ждало сообщение от Геспера. Я рассчитывал проснуться, как только «Серебряные крылья зари» приблизятся к звездамбе, незадолго до активации ключа, а получилось – в разгар космической битвы, почти макровойны между кордоном у звездамбы и кораблем, который участники кордона хотели остановить. Слово «битва» звучит холодно и беспристрастно, на самом деле ужасающе неравная борьба напоминала бойню. «Серебряные крылья» отмахнулись от потуг местных цивилизаций, словно обратить на них внимание считали ниже своего достоинства. Однако местные не отступили, хотя пожертвовали десятками кораблей, чтобы поразить безнадежно неуязвимую мишень. Потрясенный до глубины души, я наблюдал, как люди и машины все прибывают и прибывают.

«У меня ничего не получилось, – признался Геспер после того, как я прослушал послание Портулак, то самое, которое она записала до погружения в стазис. Находясь на час впереди меня, робот говорил спокойно, несмотря на окружающий хаос. – Я объяснил Портулак, что есть шанс остановить „Серебряные крылья“, уничтожив ковчег. Думал, мне это по силам, но ошибся и просчет свой понял, лишь отдав последний приказ. Предугадать его эффективность я не мог».

Геспер поведал мне все. Они решили уничтожить «Крылья», чтобы участники кордона не погибли и звездамба не открылась. Он убедил Портулак погрузиться в стазис, чтобы получить небольшой, но ощутимый шанс выжить, когда взорвутся ковчег, ключ и сами «Крылья».

«В общем, я обезопасил Портулак насколько смог и, довольный результатом, отдал приказ. Секунду спустя я еще был в сознании – тогда и понял, что план провалился. Лихнис, она оказалась умнее нас обоих – и меня, и своей будущей ипостаси; раз защитила ключ от посягательств, то вполне естественно, что предусмотрела и этот вариант. Приказ мой перехватили и нейтрализовали предохранительные экраны. Но самое страшное то, что ключ активировался, – я почувствовал исходящий гравитонный сигнал. Не знаю, мой ли приказ его вызвал, или просто время подошло, но… мы просчитались. – Геспер долго молчал, и я уже решил, что сообщение закончилось, но он заговорил снова: – „Крылья зари“ сбрасывают скорость. Ты уже наверняка это заметил, но, если не доверяешь точности своих датчиков, я подтверждаю. Догнать нас теперь просто, но, раз ключ уже активирован, уничтожать „Крылья“ бессмысленно. Разумеется, ты можешь усомниться в достоверности этого сообщения, и я тебя не упрекну, но можешь и задуматься о причинах того, что мы замедляемся. Если не отклоняться от нынешнего курса – а мы не отклоняемся – „Серебряные крылья“ подойдут к звездамбе через несколько часов после сигнала ключа. Если бы мы не снижали скорость, дамба не открылась бы настолько, чтобы корабль проскользнул между двумя мирами-кольцами. Только „Крылья“ уже тормозят, и это полностью меняет расклад. Брешь будет узкой, но и лететь нам теперь дольше, поэтому мы наверняка проскользнем. Изменение скорости было задано тридцать веков назад, если считать по корабельному времени. Полагаю, Каскад и Каденция планировали войти в звездамбу навстречу тому, что в ней скрыто. Целью их миссии было выпустить Первых Роботов, но уверен – они хотели связаться и с роботами Андромеды. Каскад и Каденция намеревались проникнуть в червоточину, и, боюсь, их намерению суждено осуществиться».

Геспер снова замолчал, и я успел поразмыслить над скудными данными, которые мы получили от Калгана, прежде чем отправить его на Невму, в заботливые руки Волчник. «Дверь, портал, отверстие, макроскопическая червоточина между нашей галактикой и Андромедой…»

Наконец я понял, зачем Геспер все это рассказывал.

«Боюсь, долго звездамба открытой не останется. Не гарантирую, что „Серебряные крылья“ выдержат переход – человеческие корабли подобные перелеты еще не совершали, – но, если не полетишь следом, второго шанса не будет. До Андромеды можно добраться и иначе, но тот путь очень долгий».

Я отправил ответ: «Если кордон пропустит, я лечу за вами».

Линия поставила перед местными цивилизациями четкие задачи. Участники кордона потеряли много кораблей и защитных установок, но отыграться на «Лентяе» не пытался никто. Местные поняли, что я преследую корабль Портулак шестьдесят два тысячелетия, а им вредить не собираюсь.

Скорость «Серебряных крыльев» упала до восьмидесяти процентов световой. Я теперь отставал лишь на пять минут и тоже затормозил. «Крылья» в последний раз попробовали остановить, хотя ключ уже активировался. Корабль Портулак летел куда медленнее, однако орудия местных цивилизаций едва задевали его корпус.

Темная сложносочлененная звездамба уже отвечала на сигнал. Миры-кольца, удерживаемые толкателями, меняли угол наклона. Двигались они до ужаса медленно, однако устройства слежения подтверждали, что процесс идет. Никаких сигналов тревоги – сенсоры зафиксировали, что звездамба исполняет команду ключа Горечавки. По ее экватору начало открываться отверстие – словно глаз в черном мраморном шарике. «Серебряные крылья» продолжали снижать скорость. За несколько часов она упала сперва до половины, потом до трети световой. Корабль Портулак летел прямиком к глазу.

Утешаться оставалось тем, что из отверстия не льется слепящий свет, – сверхновую эта звездамба не сдерживала. Местные цивилизации могли хотя бы звезды не бояться. Судя по всему, Калган нам не врал.

Я видел, как «Серебряные крылья» провалились в черное жерло звездамбы. Пару световых секунд корабль Портулак держался прежнего курса, потом резко свернул и исчез из поля зрения. Через несколько секунд поступил сигнал, довольно сбивчивый, потому как прошел через множество точек отражения. «Лентяй» собрал из путаницы связное сообщение.

– Говорит Геспер. Лихнис, надеюсь, ты получишь мое послание. Дабы пройти в бреши между внутренними мирами-кольцами, «Серебряные крылья» радикально меняют курс, причем не однократно, а периодически. Изменения столь велики, что инерционная компенсация не работает как должно. Непогашенные силы превышают пятьсот «же» и продолжают увеличиваться. Для Портулак они не опасны – она в стазисе. В реальном времени она погибла бы. Тебе тоже следует принять меры предосторожности. Непосредственного контроля над «Серебряными крыльями» у меня пока нет, но я могу переслать «Лентяю» запись нашей траектории, чтобы ты продолжил погоню. Если заранее узнаешь обстановку внутри звездамбы, то, вероятно, уменьшишь нагрузку на свой корабль.

– Спасибо, Геспер, – поблагодарил я. – Погружаюсь в стазис. Удачи тебе! Надеюсь, переход ты выдержишь.

– До встречи на другой стороне. Нам с тобой будет что обсудить.

– Да, пожалуй, – отозвался я, удивляясь, что его речь стала естественнее.

Вскоре «Лентяй» сообщил, что зафиксировал траекторию «Серебряных крыльев». Корабль Портулак петлял внутри звездамбы, протискиваясь в бреши, ширина которых порой не превышала несколько тысяч километров. Недаром Геспер посоветовал мне погрузиться в стазис. «Лентяю» непросто будет выделывать такие фортели, а заботиться при этом о своем пилоте – и подавно.

Я еще успевал рассказать Линии о своих планах, отослав сообщение в сторону Невмы. Копию я направил в ближайший узел чьей-то внутренней сети. Я не знал ни кто ее контролирует, ни остались ли живые Горечавки. Мы неслись так быстро, что нас догнала лишь передача с Невмы – и то с задержкой в несколько веков.

Я сделал все, что мог, довольный собой, приказал «Лентяю» двигаться по следу Портулак и перебросился в стазокамеру. Кратность я поставил в один миллион, хронометр – на сто часов по корабельному времени (что называется, методом тыка, потому что понятия не имел, сколько лететь через звездамбу или через всю червоточину) и окунулся в стазополе.

Через четыре секунды стазиса я вернулся в реальное время.

Я выбрался из камеры. Отсек ничуть не изменился, гравитация казалась нормальной, полет – плавным. Я был в самом сердце «Лентяя» и особых повреждений его систем не заметил. На миг я даже подумал, что Геспер надул меня и отправил не по своей траектории, а мимо звездамбы, решив, что сохранить мне жизнь важнее, чем сдержать слово. Нет, вряд ли. Гесперу известно: я скорее умру, чем откажусь следовать за Портулак.

На мостик я перебросился с чувством, что отсутствовал там совсем недолго. Датчики уверяли, что внешние показатели в норме, – «Лентяй» словно плыл по безмятежному космическому вакууму. Вот только дисплеер не показывал ровным счетом ничего, ссылаясь на недостаток информации об окружающей среде. Нынешнее местонахождение «Лентяя» он тоже не определял. Последние достоверные координаты система космонавигации выдала на момент вхождения в звездамбу, но, судя по воспоминаниям «Лентяя» о его перемещениях, пролететь ее мой корабль должен был почти сто часов назад. Тем не менее он не мог ни получить информацию с навигационных пульсаров и бакенов, ни найти знакомые звезды. «Лентяй» вообще не мог отыскать звезд.

Итак, мы попали непонятно куда. Возможно, это уже и не Млечный Путь. Вдруг мы в черном кармане Пустоши, рассекаем беззвездный вакуум бывшей галактики? Я сел в кресло пилота, подтянул к себе пульт и набрал команды для дисплеера – показать хоть что-нибудь, пусть даже здравому смыслу вопреки. «Лентяй» так заботился обо мне, что скорее утаил бы данные, чем дал увидеть нечто подозрительное, вероятно искаженное механическим эквивалентом галлюцинаторного бреда. Однако я настоял на своем.

И совершенно напрасно.

Достоверно открывшуюся мне картину описать затрудняюсь. Да, я отмечал попытки «Лентяя» придать своим наблюдениям доступную мне форму, то есть отражение отражения, но и это было слишком и чересчур. Блестящие громадины проносились мимо в стольких направлениях, что я терялся. Они приближались и одновременно удалялись, плавно и безостановочно меняли форму, отчего напоминали не машину и не явление природы, а амебу-протея. Чувствовались ужасающая скорость и ужасающая неподвижность, словно «Лентяй» метался, оказавшись во власти бури, и при этом поднимал бурю сам, застыв в ее безмятежном глазу. Либо я лицезрел Пустошь, либо мы еще не выбрались из червоточины.

«Это дело рук Предтеч, – подумал я. – Мы предположили, что их наука на много уровней выше нашей, когда наблюдали за мирами-кольцами и древними сфинксоподобными машинами, вращающимися вокруг центральной черной дыры Млечного Пути, а на деле даже представить не могли их истинных способностей». От такого вывода мой разум захотел забиться вглубь черепа – пусть эта Вселенная исчезнет! За шесть миллионов лет мы не коснулись и малой части возможного, едва понимали, что есть чего касаться.

Я хотел снова погрузиться в стазис, но не представлял, сколько еще нужно спать, поэтому выбрал синхросок. Кратность замедления я поставил на десять, чтобы следить за внешним временем и оперативно реагировать на внешние события. Через три часа под действием сока, то есть через тридцать часов корабельного времени, я получил сообщение от объекта, который, по осторожной оценке «Лентяя», находился перед нами.

Прислал сообщение Геспер. Частота сигнала постоянно варьировалась, словно «Серебряные крылья» ежесекундно меняли скорость – то убегали от меня на половине световой скорости, то замедлялись до четверти. Я мог объяснить это только большой эластичностью пространства-времени между нашими кораблями.

– Лихнис, надеюсь, ты меня слышишь. Ты у меня в зоне оклика, значит часть основных функций «Лентяй» сохранил. Задержка времени между нашими кораблями постоянно меняется, в любую секунду мы можем оказаться вне зоны сигнала. К сожалению, «Серебряные крылья» сильно пострадали на конечном этапе пролета через звездамбу и на входе в червоточину. Я пытаюсь стабилизировать состояние корабля и усилить основные системы, но мешает блокировка, которую установил Каскад. Не знаю, как скоро мы вернемся в открытый космос, но боюсь, выход получится не легче входа. Может, тебе будет проще, ведь «Лентяй» меньше и проворнее. Я очень постараюсь защитить Портулак, но гарантировать ничего не могу.

– Я цел и невредим, – ответил я. – «Лентяй» в прекрасном состоянии, только сориентироваться не может.

Ответ поступил сорок минут спустя:

– Отличные новости, Лихнис! Однако рекомендую при первой же возможности снова погрузиться в стазис. Настрой свою камеру так, чтобы я разбудил тебя, когда решу, что наши корабли в безопасности.

– Спасибо, Геспер, но мне и так неплохо.

На сей раз ответ пришел через девяносто секунд:

– Решать тебе, Лихнис. Тем не менее, едва почувствую, что возвращаюсь в открытый космос, я дам тебе сигнал. Возможно, ты успеешь защититься, прежде чем «Лентяй» столкнется с проблемами.

– С другой стороны что-нибудь выходило? Ты сам видел?

Теперь ответ я получил через одиннадцать минут, смещенным в красную сторону почти до невразумительности.

– Учитывая беспорядочное состояние окружающей среды, понятие «с другой стороны» весьма неопределенно, но я тебя понял. Других физических тел в червоточине не обнаружено. Единственные два корабля – наши. Тебя, несомненно, интересуют Первые Роботы.

– Да, мне приходило в голову, что флотилий захватчиков, рвущихся к нам в галактику, почему-то не видно.

– Лихнис, ты так долго молчал, что я заволновался, – пять секунд спустя проговорил Геспер. – Очень хорошо, что ты жив. Твое замечание полностью обоснованно. Может, окончательные выводы делать преждевременно, но отсутствие летательных аппаратов, не говоря уже о косвенных доказательствах присутствия Первых Роботов, в самом деле… удивительно.

– Интересно, что сейчас сказали бы Каскад и Каденция, будь они живы?

– Полагаю, они… рассердились бы.

– Первые Роботы существовали. Это сомнений не вызывает.

– Лихнис, я встречал их, – ответил Геспер одиннадцать минут спустя. – Очень давно, но не думаю, что память меня подводит.

– Не представляю, как ты мог их встречать, зато уверен, вам с Портулак есть что рассказать мне. Вопросов у меня целое море, но самый важный очевиден: где Первые Роботы?

– Может, мы разберемся в этом на выходе из червоточины, – через пятнадцать секунд отозвался Геспер.

– Как думаешь, что мы увидим на Андромеде? Сможем существовать в Пустоши?

– Каскад и Каденция наверняка рассчитывали, что смогут, иначе не задали бы этот курс «Серебряным крыльям», – пришел ответ Геспера через девятнадцать часов двадцать две минуты. И сразу: – Но они же были роботами, возможно, это повлияло на их рассуждения.

Я улыбнулся этим малоутешительным словам:

– По-твоему, какую цель они перед собой ставили?

– Встретить Первых Роботов, – долетело шесть часов спустя. – Прикоснуться к божеству. Лихнис, я же заглядывал в разум Каденции. Для нее это было паломничеством, долгим путешествием к святому месту. Я что-то чувствую, – добавил Геспер. – Окружающая среда меняется. Наверное, ты тоже это ощутил. Думаю, мы приближаемся к выходу в открытый космос. Лихнис, тебе следует скорее погрузиться в стазис. Я не могу…

Связь оборвалась резко и полностью. «Серебряные крылья» не издавали даже несущего сигнала.

– Геспер!

Ответа не последовало. Я прождал минуту, десять минут, потом перебросился к стазокамере, задал продолжительность сто часов при кратности замедления в один миллион и доверил себя аппаратуре.

Звездный хребет изгибался в небе, неярко освещенном миллиардами солнц, у которых не было человеческих названий. Вспомнилось низкое небо над планетой кентавров, вкус крепкого вина на моих губах. Тем вечером мы с Портулак сидели у бухты, смотрели, как плавает доктор Менинкс, и сильно переживали, не зная, согласится ли мистер Небьюли купить мою космотеку. И тогда и сейчас над нами висел многокостный хребет Млечного Пути, только теперь это был другой Млечный Путь, принадлежащий другой галактике. Он казался до боли знакомым, хотя от родной системы меня отделяло два с половиной миллиона лет. Одна звездная рощица может напоминать другую, вот только лес уже не тот.

Я знал, что меня куда-то занесло, а не швырнуло в другую точку родного пространства или времени. Окружающая среда казалась знакомой, но лишь в целом. «Лентяй» искал голоса пульсаров, но известных не слышал. Пульсары в этом галактическом диске были, но ни один не вращался на нужной частоте. Даже с учетом замедления в тысячу лет, даже в десять тысяч лет ни один из них не соответствовал ожидаемым параметрам. То же самое относилось к ярчайшим звездам – дома они окружены звездамбами. Ни одной из них на моих картах не было. Я попал в терра инкогнита.

Однако не совсем. До появления Пустоши Андромеда существовала миллионы лет и неизученной, разумеется, не осталась. В космотеках имелась информация о населении ее звезд, о пульсарах, о шаровых звездных скоплениях, даже о типе и местоположении отдельных планет. Может, со временем навигационная система «Лентяя» и могла разобраться в путанице старых данных, экстраполировать их, сопоставить с нынешними наблюдениями и приблизительно определить, где мы находимся.

Рано или поздно я понял бы, куда попал, даже без помощи окрестных галактических вех. В конце концов, я по-прежнему был в Местной Группе. Я велел «Лентяю» разыскать Млечный Путь, любые другие галактики Местной Группы и триангулировать наше текущее местоположение. Пусть будет с точностью до тысяч световых лет – мне бы только понять, в каком спиральном рукаве я нахожусь.

«Лентяй» взялся за дело, а я в ожидании его ответа огляделся по сторонам: ну, что тут интересного? Следов Геспера или «Серебряных крыльев» нигде не было. Плохо это или хорошо, я не знал. Наверное, лучше, чем наткнуться на обломок корабля, но ненамного. Космос молчал, если не считать бессмысленного свиста и стрекота радиозвезд и квазаров. Знакомая мне галактика ежесекундно оглашалась человеческой болтовней, эта же напоминала мавзолей.

«Лентяй» все еще решал мою задачу.

Я заметил планету – она удалялась от нас на скорости в одну треть световой. Солнца при ней не было – либо из-за намеренного перемещения в межзвездное пространство, либо из-за выброса из системы после давней гравитационной встречи. Безвоздушная, изъеденная кратерами планета освещалась лишь звездами. Зато вокруг нее что-то вращалось – пятно пространственного искажения, разверстая пасть червоточины, которая привела меня сюда. Устройство Предтеч, открывавшее пасть, представлялось невообразимым совершенством – его же простым глазом не увидишь. Я велел «Лентяю» вычислить точную траекторию движения планеты, чтобы найти ее снова. Потом спросил, почему так сложно триангулировать Местную Группу.

«Лентяй» пожаловался, что не может найти мою родную галактику. Там, где ей следовало находиться (судя по предполагаемым характеристикам других галактик), был только черный овал в обрамлении россыпи звезд.

Вторая Пустошь.

Шокированный возможными последствиями этого открытия, я отбросил предрассудки и велел «Лентяю» триангулировать, исходя из того что вторая Пустошь – моя родная галактика. На сей раз ответ был дан моментально.

Я попал на Андромеду. Мое местоположение определялось с точностью до кубического объема с гранью в тысячу световых лет. Теперь «Лентяй» смог даже найти окружающие нас ориентиры. В шести тысячах лет к галактическому центру находился известный космотеке звездный инкубатор, в котором до сих пор рождались новые планеты и звезды. Еще через тридцать тысяч лет – нейтронная звезда, близкая родственница нашей SS 433[5].

А я не мог сообразить, почему все вокруг так знакомо. Куда ни глянь, везде нормальные звезды нормальными скоплениями движутся по нормальным орбитам. За звездами я наблюдал шаровые скопления, галактики-спутники Андромеды и другие, еще более дальние галактики; за Местной Группой видел необъятность Местного Скопления, а за ним – основу структуры Вселенной, галактические войды и суперскопления; за самыми дальними суперскоплениями слышал трели квазаров, смещенных в красную сторону, и мерный свист фонового космического излучения. Все было в порядке. Все в норме.

Никаких признаков Пустоши. Ни черного тумана, застилающего все вокруг, ни черной пелены, отгораживающей галактику от Вселенной.

Теперь я понял, что все наши теории о Пустоши ошибочны. Она не то, что мы предполагали, совершенно не то. Мы и насчет Первых Роботов ошиблись. О них не было ни слуху ни духу.

«Но ведь червоточину кто-то реактивировал», – напомнил я себе.

Вскоре я уловил сигнал Горечавки. Удручающе слабый, но среди бессмысленного космического шума, стрекота и шипения ловился он элементарно. Если верить его координатам, сигнал исходил из системы в трех с лишним тысячах световых лет от моего нынешнего местонахождения. Чтобы не надеяться впустую, я сразу сказал себе, что это не Портулак. Если «Серебряные крылья» не вылетели из другой горловины червоточины, так быстро в такую даль она улететь не могла.

Только других вариантов и зацепок не было, и я приказал «Лентяю» следовать за сигналом.

Сто пятьдесят лет перелета по корабельному времени сжались стазисом в несколько минут – можно было и с синхросоком не возиться. Сигнал усиливался, но частоту не менял, если не считать циклического изменения, вызванного вращением планеты вокруг звезды, хотя порой слабел, точно его блокировал некий объект. Похоже, его источник сигнала вращался вместе с планетой – либо находился на ее поверхности, либо на корабле двигался по той же орбите. Снова и снова я запрещал себе надеяться, что это Портулак, но не мог понять, откуда на Андромеде сообщение с характеристиками Горечавок. Вряд ли кто-то обнаружил в межгалактическом пространстве наше старое – протоколы были вполне современными.

До сих пор я не встретил доказательств существования Первых Роботов – лишь косвенные свидетельства, оставшиеся от Предтеч Андромеды. Однако вблизи целевой системы «Лентяй», по-прежнему летевший чуть медленнее световой скорости, различил сооружения, размером напоминающие артефакты Предтеч, задокументированные в космотеках. Сооружения парили в пространстве неподалеку от звезды. Осторожность уговаривала сбавить скорость, что я и сделал в шести световых месяцах от источника сигнала, предвкушая невероятное, ошеломляющее зрелище. Его авторы роботы или биологические существа, я не знал. Зато понимал, что на его фоне величайшие творения Горечавок – топорные поделки пещерного человека. Мы гордились звездамбами, хотя их компоненты создали другие, а Горечавки лишь устанавливали. Мы считали, что ловко используем червоточины, а сами едва понимали их устройство.

Я приближался не к системе, а к памятнику божественному интеллекту и божественным способностям. Он низвергал амбиции Горечавок. Он потешался над нашими «достижениями».

Система представляла собой трехмерную модель Солнечной системы из Платоновых тел. Каждый из пяти многогранников – октаэдр, икосаэдр, додекаэдр, тетраэдр и куб – был вписан в одну сферу и описан вокруг другой, а каждая из сфер являлась сетчатым шаром. Толще звезд, гораздо толще планет, балки огромной конструкции растянулись на множество световых минут, а наружная сфера диаметром превышала наибольшую из возведенных Горечавками звездамб. Многогранники вращались, каждые два соседних в противоположные стороны. Внутри этой огромной пульсирующей конструкции скрывалась единственная планета системы. Я еще сбросил скорость и принялся наблюдать, как планета, не отклоняясь от орбиты, мелькает в просветах между балками. Модель получилась достаточно плотной, чтобы скрывать ее из виду и блокировать сигнал, но при этом практически невесомой. Я гадал, из чего она. Из стабилизированной материи лезии, которую оставили гамма-пушки?

«Лентяй» сбавил скорость до двадцати процентов световой, до десяти, до пяти… С тех пор как пошел на сближение, я сам посылал опознавательный сигнал Горечавки, чтобы предупредить о своем появлении, но ответа не получал. Вот уже шесть тысяч лет мой корабль принимал сигнал с одними и теми же характеристиками.

На скорости в один процент световой «Лентяй» прошел сквозь оболочку самого большого шара. Я проник под внешний слой и стал ждать какой-нибудь реакции, но ее не последовало ни от модели, ни от планеты, ни от источника сигнала. К тому времени я уже определил, что источник этот находится на поверхности или в пределах атмосферы. На планете присутствовали вода и растительность, а в атмосфере – кислород. «Лентяй» уже заверил, правда с определенными оговорками, что я смог бы там жить.

Я пересек куб, тетраэдр и оказался внутри додекаэдра. Там и проходила орбита планеты, балки она прорезала, как проволока дерево. Звезда системы была на шесть световых минут дальше – уместилась между двумя наименьшими многогранниками и окружающими их шарами. Точно фонарь за прутьями кружащейся клетки, она отбрасывала на Вселенную целый театр теней.

Я сосредоточил внимание на планете, понизив скорость до тысячи километров в секунду. Континенты и океаны я видел и из межзвездного пространства, но сейчас рассмотрел рельеф поверхности. Планета двигалась по орбите – один оборот за двадцать четыре часа, словно ее контролировали люди. «Лентяй» корректировал карты и изучал данные, выискивая признаки технологической активности.

Тут я и обнаружил обломок «Серебряных крыльев зари». Корабль парил чуть выше уровня, на котором трение атмосферы низвергло бы его на планету.

Когда обломок был опознан, у меня чуть сердце не остановилось. Я видел, как этот величественный корабль отмахивался от домогательства местных цивилизаций, не удосуживаясь заметить их оружие. Я едва не отстал, когда «Крылья» нырнули в звездамбу, не тревожась об опасности заданного курса. Я наблюдал, как корабль Портулак снижается к океанам тысячи планет, как возносится над ними. Я настолько отождествлял его с любимой, что содрогался от его нынешнего состояния.

Похоже, прилет на эту планету стал последним действием «Серебряных крыльев». Судя по масштабу повреждений, теперь они вряд ли могли развить скорость и в малую долю световой. От корабля оторвало километровые куски, в том числе и зону двигателя. Одно приподнятое, изогнутое лебединое крыло смялось, а другое просто-напросто отсутствовало. Из тускло-серебристого корпус превратился в черный, за исключением участков, где проступили скрытые прежде детали. Как ни принюхивался «Лентяй», энергии в мертвом двадцатипятикилометровом обломке не почувствовал. Я понимал, что могу послать туда зонды, только вряд ли они обнаружат признаки жизни. Интуиция подсказывала: убаюканной стазисом Портулак в чреве обломка нет. Чтобы не осталось сомнений, следовало организовать поиски, но сумею ли я дождаться результата?

А если снова окликнуть?

«Геспер! Геспер или Портулак! Это Лихнис!»

Никто не ответил, хотя звал я целых десять часов.

После этого я сосредоточился на поверхности планеты и на источнике сигнала Горечавки. Вообще-то, я и не забывал про него, просто «Лентяй» уже осмотрел центр вещания и признаков организованной деятельности не нашел. Что-то генерировало этот сигнал, но мне оставалось предполагать, что в последний момент «Крылья» сбросили маяк, объявив безымянную планету территорией Горечавок.

Тем не менее я счел нужным проверить.

Я спустил «Лентяя» в атмосферу и оказался в пригодном для дыхания воздухе впервые с тех пор, как покинул Невму. Мой корабль прошил клубящиеся тропические облака и полетел над густыми джунглями, которые тянулись на тысячи километров, от одного горизонта до другого. Откуда взялась эта одинокая планетка? Она – единственное напоминание о системе, которая стала сырьем для невесомых Платоновых тел? Или родилась у другой звезды, в противоположном конце этой пустой галактики? Кто выпестовал ее до такого биологического плодородия? Когда оно наступило, миллионы или миллиарды лет назад?

Местонахождение сигнала Горечавки удалось определить с точностью до нескольких километров. Сузить зону поиска «Лентяй» не мог. «Неужели источник сигнала столь велик?» – подумал я. На поверхности таких больших устройств не просматривалось. Я снизил скорость до километра в секунду и внимательно изучил местность, надеясь увидеть нечто, незаметное из космоса. Джунгли расступились, сменившись ровными плато, разделенными глубокими ущельями. Они возвышались над густыми лесами, но на каменистых склонах растительности не было. На одних плато образовались собственные микроэкосистемы – дождевая вода из прудов стекала тонкими искрящимися струйками, другие казались сухими и безжизненными. Судя по данным «Лентяя», сигнал Горечавки поступал с голого плато.

В ста метрах от поверхности я перевел корабль в режим зависания. Сесть он не мог – был слишком велик и опасно выдавался бы за края. Я не надел скафандр, доверившись утверждениям «Лентяя», что быстро и окончательно местная атмосфера меня не убьет, спустил трап и сошел на поверхность планеты лишь в траурном одеянии. «Лентяй» тут же втянул трап и набрал такую высоту, что превратился в пятно размером с ладонь. В лицо мне ударил теплый, напоенный ароматами ветер. В воздухе носились пыльца и микроорганизмы, на которые тотчас отреагировали древние системы защиты. Я вытер нос рукавом, подошел к краю скалы – теперь от крошащегося выступа меня отделял один шаг – и подумал о долгом падении Минуарции. «Лентяй» отлетел достаточно далеко, чтобы не успеть оперативно отреагировать и прийти на помощь, если я потеряю равновесие. Теплый ветер поменял направление, угрожая смахнуть меня со скалы, а не оттолкнуть от края, и я отступил с трусливой поспешностью.

– Лихнис, присядем на минутку.

Голос напугал по двум причинам: во-первых, я не думал, что меня потревожат; во-вторых, не ждал, что ко мне обратятся на трансе человеческим голосом, который я не узна́ю. Ни Гесперу, ни Портулак голос не принадлежал. Я медленно обернулся – говорящий подобрался ко мне сзади. А я-то считал, что нахожусь на плато один. Хорошо еще, что не взял энергетический пистолет, не то наверняка выстрелил бы.

Ко мне шел человек – и в то же время нечеловек. Держался он спокойно и дружелюбно, даже поднял руку в знак приветствия. Он сгущался из воздуха и с каждым шагом становился все материальнее, а когда приблизился, я увидел, что состоит он из тысяч стеклянных шариков такого же размера, какими я играл в бытность Абигейл. Шарики слетались с разных сторон и складывались в мужскую фигуру. Прежде они были в воздухе и могли обнаружиться только по сигналу, который издавали. Ко мне шел агрегат устройств наподобие Фантома Воздуха.

– Кто вы? – спросил я.

– Еще раз предлагаю, давай присядем на минутку. – Стеклянный тип уселся на краю скалы, свесив ноги в пропасть. Теперь он был в нескольких метрах слева от меня и похлопал по камням, приглашая занять место рядом, – стеклянная ладонь зазвенела. – Давай-давай! – проговорил он так же спокойно и приветливо, только в чересчур человеческом, чересчур добродушном голосе таилось нечто, не позволявшее мне ослушаться. – Других-то дел у тебя нет, верно, шаттерлинг?

Стеклянный был прав. Я прилетел сюда за Портулак и за ответами. Если ее нет, придется довольствоваться одними ответами. Я осторожно сел рядом с ним и свесил ноги, отчетливо понимая, насколько шатко – во всех смыслах – мое положение.

– Позволю себе еще раз спросить: кто вы?

– Ты и сам знаешь. Ты рассчитывал найти нас в этой галактике, но не застал. Здесь один я, последний из Первых Роботов.

– Так вас называла только Портулак.

– Портулак сказала Гесперу, и тот запомнил ее слова, – уточнил стеклянный тип.

– Значит, вы разговаривали с ним?

– Не совсем. Сюда Геспер добрался в очень плохом состоянии. Переход получился тяжелым. Ты же видел корабль.

– Что с Геспером?

– Он упал на поверхность планеты. Сгруппироваться успел, но разум его к моменту моего появления почти погиб. Я забрал остатки его воспоминаний, хотя бо́льшую их часть он уничтожил. Это все, что я мог сделать для личности Геспера. – Стеклянный замолчал, словно поминая погибшего собрата. Я ждал продолжения и смотрел на расселину, отделяющую нас от отвесной стены соседнего плато. Джунгли окутал туман, приглушая шум далекого водопада. – Очень жаль, – наконец сказал стеклянный тип. – Нам с ним было бы что обсудить и что вспомнить. Мне всегда нравилась его компания.

– Вы не могли знать Геспера. Он был роботом. Ваш народ истребили за миллион лет до появления людей-машин.

– Ты ошибаешься, шаттерлинг. Хотя твоей вины тут нет – тебе известны далеко не все факты. Геспер был не только роботом, но и Абрахамом Вальмиком, человеком, рожденным на Золотом Часе. Когда появились Первые Роботы, Вальмик стал нам верным другом. Мы звали его Заступником, очень ценили и надеялись, что он поможет наладить доверительные отношения между двумя формами жизни. Увы, не получилось, только Вальмика упрекнуть не в чем – он сделал все, что мог, и мы были ему благодарны.

– Правда, что мы истребили Первых Роботов?

– Вы искали возможность убить нас, держать кинжал у наших сердец. Увы, рука дрогнула, кинжал сделал свое черное дело. Произошло все случайно, однако это не умаляет отвратительности того, что вы вообще подняли его против нас. – Стеклянный тип прижал ладонь к сердцу. – Иным повезло оказаться в безопасном отдалении от центра нашей цивилизации. Они бежали, приспособились, нивелировали угрозу. Я был в числе последних. Мы укрылись на Андромеде и решили, что, если не трогать галактику биологических существ, они оставят нас в покое.

– Мы забыли о преступлении, – проговорил я. – А потом появились люди-машины.

– Да. Бойкий народ. Думаешь, из них выйдет толк? – спросил стеклянный тип, словно его впрямь интересовал мой ответ. – А то у нас и надежды и опасения.

– По-моему, они хотят нас уничтожить.

– Ты ставишь им это в вину? Должен отметить, что вы продемонстрировали явную склонность к истреблению роботов. Люди-машины имеют все основания принять меры предосторожности, согласен?

– Не знаю. Линии совершили злодейское преступление, потом стерли его из истории. Вы считаете, других представителей нашей метацивилизации надо призвать к ответственности за то, о чем они даже не слышали, не говоря об их неучастии?

– Хороший вопрос.

– Мы думали, что Первые Роботы проникнут к нам через червоточину и помогут машинному народу. На это рассчитывали Каскад и Каденция.

– Да, Каскад и Каденция, – с неприязнью повторил стеклянный тип. – О них я знаю из воспоминаний Геспера. Ну так что, шаттерлинг? Узрел полчища Первых Роботов, готовых прорваться сквозь звездамбу и истреблять вас так же, как истребляли вы? Увидел, как жаждем мы мести, самого бессмысленного из биологических побуждений?

– Помимо этой системы, я вообще особо ничего не увидел. Андромеда кажется заброшенной.

– А ты ожидал другого?

– Мы считали Пустошь результатом организованных действий Предтеч Андромеды. Когда я узнал про Первых Роботов, то решил, что Пустошь – их работа. Но здесь нет ничего, только миллиарды мертвых систем. Может, вы прячетесь, может, маскируетесь – если так, то делаете это мастерски. Из отчета космонавигатора я знаю, что это Андромеда, однако все здесь выглядит абсолютно нормально. Вселенная просматривается целиком, но, если взглянуть в направлении нашей галактики, видна другая Пустошь.

– Ты прав лишь в одном, – отозвался стеклянный тип, – Пустошь – результат организованных действий. Реактивация каналов червоточин – последнее, что сделали Первые Роботы, прежде чем уйти.

– Не понимаю.

– Дело в сохранении каузальности. То, что вы считали Пустошью Андромеды, не более чем барьер, пропускающий инфопоток только в одну сторону. Андромеда на месте. Когда ты смотришь на край Вселенной, то фиксируешь фотоны, которые прошли через барьер в разрешенном направлении. По той же причине ни фотонам, ни другим частицам – носителям информации не позволено покидать Андромеду. Ты видишь темную оболочку, закрывающую всю галактику, за исключением внешних звезд, которые оказались за ее пределами. Гравитационное поле галактики за барьер проникает, но оно статично и никакой информации не несет.

– А как насчет нашей галактики?

– Действуют те же принципы. Когда реактивировали каналы червоточин и стал возможен сверхсветовой обмен информацией между галактиками, пришлось отгораживаться от Вселенной. Сейчас ты извне видишь Пустошь Млечного Пути, существует она с тех же пор, что и Пустошь Андромеды. Просто вы беспрепятственно получали внешние сигналы и не подозревали о барьере.

– Но ведь мы не улетели бы из галактики. Через барьер ни сигнал, ни корабль не пройдет.

– Шаттерлинг, а Линии посылали корабли в межгалактическое пространство?

– Не знаю, ни об одном не слышал.

– Тогда объясню. Пустошь – барьер, который без нарушения постулата каузальности делает возможным сверхсветовое перемещение между двумя точками в космосе, удаленными друг от друга на миллионы лет. Вселенная вне этих двух точек законам сверхсветового перемещения не подчиняется.

– Вы создали Пустоши или только реактивировали?

– Вот тебе информация к размышлению. Машинный интеллект существует пять миллионов лет. Предтечи, которые создали систему червоточин, миллиарды лет управляли материей и энергией на космологическом уровне. Но и для них Пустоши наверняка стали чрезвычайно трудной задачей. Мы понимаем, как Пустоши работают, а как Предтечи их создали – до сих пор не представляем.

– Оборотная сторона межгалактических перемещений в том, что никуда дальше мы не попадем. К этому вы клоните?

– Ничего подобного я не говорил. Думаешь, ты прибыл сюда по единственной червоточине на всей Андромеде? Есть другие, много других. Мы потратили немало времени, чтобы определить и зафиксировать для себя их местоположение. – Стеклянный тип поднял руку, показывая на небесную зону к западу от медленно садящегося солнца. – Ночью ты увидел бы Пустошь Волопаса, до нее двести пятьдесят миллионов световых лет, другими словами – в сто раз больше, чем пролетел ты. Это одна из самых протяженных Пустошей видимой Вселенной, огромная безгалактическая область, абсолютнейший войд. Но вообрази, что в том мраке есть галактики, каждая спрятана за собственной Пустошью и связана с ближайшей каналом сверхсветовой червоточины. Только представь, Лихнис, представь огромную, многотысячную сеть галактик, равную целому суперскоплению.

– Пустоши видны. Они блокируют свет микроволнового фона.

– Может быть. – Стеклянный тип отмахнулся, словно счел мое замечание совершенно неинтересным. – У Первых Роботов есть другие теории, согласно которым суперцивилизация может делать Пустоши невидимыми, если сочтет нужным. На практике мы таких высот еще не достигли, но кто знает, что станет возможным через миллион или миллиард лет. Червоточины еще просыпаются после долгого бездействия. Во время перехода ты наверняка заметил, как сильно и непредсказуемо меняется пространство-время. Пустошь тоже лишь приближается к своему окончательному состоянию.

Я хотел было вставить слово, но стеклянный тип перебил:

– Смысл в том, что космос безграничен. Я – последний из Первых Роботов, но это лишь потому, что сам решил остаться. Мои собратья покинули Андромеду по исходящим каналам, решив улететь по ним как можно дальше. Почти уверен, что они уже за Местной Группой, если еще не достигли Пустоши Волопаса.

– Что они надеются там найти?

– Нечто больше и лучше себя. Ты же видел, что́ при желании мы можем сотворить с материей. Как тебе наша модель Кеплера?

– Если честно, она вызывает у меня страх.

– Так же, как у нас суперцивилизация Волопаса, если она существует.

– Вы полетите туда? – спросил я, наблюдая за туманом, поднимающимся из расселины.

– Вполне возможно, когда закончу здешние дела. Хватит с меня Андромеды.

– А мы? Вы накажете нас за содеянное?

Стеклянный положил шариковую ладонь мне на спину:

– Ты впрямь думаешь, что нас интересует наказание?

– Мы едва вас не истребили.

– Верно, и это непростительно. Однако мы даруем вам прощение. Зачем быть суперцивилизацией, если изредка не позволять себе такое? Я мог бы столкнуть тебя со скалы и смотреть, как ты летишь в пропасть. Определенное удовольствие я, наверное, получил бы, памятуя, как вы с нами поступили. Только разве это поможет мне достичь истинных целей?

Шариковая ладонь перестала давить, и я чуть подался назад:

– Такого я не ожидал.

– Сюрпризы – это всегда здорово. Разумные существа вроде нас с тобой ради них и живут. – Стеклянный тип рывком поднялся на ноги. – Шаттерлинг, эта галактика нам почти не нужна, забирайте ее. А вот в сеть червоточин за нами лучше не лезть. Хотя бы пару миллионов лет, ну, не пару, а пять-десять. Потом поговорим как метацивилизация с метацивилизацией. Пока постарайтесь не слишком испортить эту галактику. Каким там словом вы этот процесс называете? Перерождение? Должен быть способ получше, согласен?

– Не знаю, – искренне ответил я. – Мы до сих пор копошимся во мраке, пытаемся понять, что значит быть гражданами галактики.

– Ты прав, вам пока рановато. Я не должен быть слишком строг.

– Неужели будет война? Между нами и людьми-машинами?

– Возможно, она уже началась. После тебя в червоточину никто не проникал. Но раз ты прилетел сюда на скорости чуть ниже световой, не исключено, что следом придут и другие. Возможно, они уже потянулись; возможно, потянутся через тысячелетия; возможно, звездамба закрылась. При любом раскладе не сомневаюсь: времена грядут интереснейшие.

– Макровойна охватит весь Млечный Путь?

– Почему непременно так? Войну, даже если она разразится, можно остановить. Враги среди машинного народа у вас определенно есть, но есть и друзья, и сочувствующие вроде Геспера. В этом отношении не считай его уникумом. Прогрессивным элементам человеческой метацивилизации стоит сделать шаг навстречу жителям Машинного пространства. Линии должны занять активную позицию, даже некая истерзанная потерями Линия, у шаттерлингов которой руки в крови.

– Линия Горечавки?

– Именно.

– Нам конец. Насколько мне известно, я – последний из шаттерлингов.

– Лихнис, ты ошибаешься.

Стеклянный тип начал распадаться на шарики, которые разлетались и таяли в воздухе. Рассыпающейся рукой он коснулся своего лба:

– Что же я раньше не сказал?! Когда ты прошел через червоточину? Чуть более трех тысячелетий назад?

– Примерно тогда, – кивнул я, почуяв недоброе.

– «Серебряные крылья зари» попали к нам намного раньше. Корабль был сильно поврежден переходом и не способен на высокие скорости. На орбиту этой планеты он вышел семнадцать с половиной тысячелетий назад.

Мне показалось, что каменный выступ наконец рухнул, а с ним и мои надежды. Они поманили меня, как солнце, которое, выглянув из-за облаков, мгновенно озаряет все вокруг. Теперь облака сгустились снова и превратились в тучи.

– Не понимаю.

– Я говорил, что червоточину еще лихорадит. Такое бывает. Вы справитесь. С глубоким временем вы уже сталкивались.

– Про Геспера вы рассказали. А что случилось с Портулак? Вы нашли ее в стазисе?

– Я нашел робота. Он упал из космоса, спасаясь с гибнущего корабля. На борту «Серебряных крыльев» стало невозможно существовать – из-за угрозы детонации двигателя даже стазис уже не был безопасным. Насколько я разобрался в воспоминаниях Геспера, он не мог ни посадить корабль, ни спуститься сюда на шаттле.

«Крылья» занесли Геспера в такую даль, а он так и не добился контроля над основными функциями корабля. Летели они явно не на сигнал Горечавки, значит притягивал их первый попавшийся аналог сознательной деятельности – модель Солнечной системы из пяти Платоновых тел с мудрено загороженной звездой.

– Он взял Портулак с собой?

– Шаттерлинг, я покажу тебе робота, – может, заинтересуешься. Много времени это не займет – он в джунглях у подножия плато. – Стеклянный тип поманил меня за край обрыва. – Прыгай.

– Что?

– Ты знаешь другой способ туда спуститься? «Лентяй» слишком велик и неповоротлив – на него не уповай. Не бойся и помни: я тебя поймаю.

– Я должен поверить вам на слово?

– Да, – кивнул стеклянный. – Суть в этом. Отныне доверия должно быть не в пример больше. Ну что, пошли, раз решили?

Я закрыл глаза. Вдруг это и есть наказание? Вдруг Первые Роботы оставили стеклянного типа мучить последнего живого представителя человечества, решив отомстить не всей метацивилизации, а одному мне?

Однако Геспер говорил, что месть – удел биологических существ. Роботы решают вопросы иначе.

Я шагнул в пустоту.

«Обманули», – подумал я, на миг повиснув в невесомости.

В следующий момент стеклянный тип поймал меня в падении, так же как Фантом Воздуха на Невме. Шарики поддерживали мне руки, спину, ноги.

Сквозь туман меня опустили в зеленый мрак джунглей неподалеку от ревущего водопада. Среди пышной флоры я не увидел фауну – никого с разумом и пастью. Тишину леса нарушали только шелест листьев, скрип старых деревьев и мерный плеск падающей воды, похожий на шипение миллионов квазаров. По воздуху мы приблизились к поляне у основания плато. Здесь туман был белым потолком, в котором мелькали то небо, то отвесный склон.

Приземлился я мягко. Поляна поросла… неужели травой? Да, сочной и росистой трава бывает даже на Андромеде. На траве лежал стеклянный шар метров трех в диаметре, а в нем покоился распростертый золотой силуэт.

– Геспер по-прежнему в стазисе, – объяснил стеклянный тип, собираясь в человеческую фигуру. – Он спит уже семнадцать тысячелетий, хотя для него прошло менее шести дней.

– А где устройство? Я не вижу стазокамеры.

– И не увидишь. – По мановению стеклянной руки стазопузырь лопнул, и искореженное тело Геспера плавно опустилось на траву. – Время можно сжимать куда проще. Рано или поздно вы поймете как и удивитесь, что прежде доставляли себе такие хлопоты.

Переломало Геспера основательно. Золотая броня стала черной и бесформенной, словно плавилась и снова застывала. Местами она растрескалась, как старая картина, местами блестела, как янтарь. Геспер казался больше, чем мне помнилось, – не золотой человек, а человекообразный золотой саркофаг. Его руки прикипели к бокам, ноги слились воедино. Раздутая голова казалась безжизненной, расплывшееся лицо весьма отдаленно напоминало человеческое. Глаза исчезли. Панели над ушами потемнели, но я видел, что огоньки за ним не горят.

– Вы сказали, что Геспер погиб, – напомнил я, – что от его личности ничего не осталось.

– Так и есть.

– Тогда зачем погружать его в стазис?

– Ради того, что внутри его. Я упомянул, что Геспер пожертвовал своими высшими функциями и намеренно уничтожил значительную часть воспоминаний. Он сделал это не просто так, а чтобы освободить место для той, которую ценил больше всего. – Стеклянный тип кивнул моим мыслям, словно читал их без труда. – Геспер стал доспехами, Лихнис, перестроил себя, чтобы уберечь Портулак при падении на эту планету. Решение защитить ее стало одним из последних, принятых им в полном сознании.

Ноги мои задрожали, и я рухнул на колени рядом с распростертым золотым телом:

– Она внутри его?

– Под броней человеческая особь женского пола. Особь жива, хотя погружена в кому. Я не специалист в таких вопросах, но, по-моему, особь не пострадала. Разумеется, это может быть не Портулак, но в силу имеющихся доказательств…

Я закрыл глаза и зарыдал в три ручья – со слезами вытекали страхи и наихудшие опасения. Как я жалел Геспера, как благодарен был ему за бесценный груз, который он сохранил…

– Мне… нужно… снять броню, – пролепетал я, когда ко мне вернулся дар речи.

– Я помогу тебе, – пообещал стеклянный тип, глядя, как я тщетно колупаю швы золотой маски. – А потом мне, к сожалению, придется тебя покинуть.

Ночи белладонны