Ник со вздохом закрыл блокнот и направился в здание суда, в зал номер шесть.
У дверей зала стояла Джина в черных джинсах и не по размеру большом черном свитере, доходящем ей почти до колен. В ее когда-то черных волосах пестрели розовые и лиловые пряди, в носу было серебряное колечко. Увидев Ника, она прищурилась:
— Мать твою, Делакруа! Ты явился сказать им, чтобы они меня посадили!
«Откуда в ней столько злости?» — вздохнул Ник.
— Я здесь для того, чтобы рассказать судье Маккинли, что произошло двадцать шестого февраля.
— Как будто ты об этом что-нибудь знаешь! Или обо мне. Меня подставили, это был не мой кокс.
— Кто-то положил его тебе в карман?
— Точно.
— Джина, если ты решила играть так — прекрасно. Но честность была бы умнее.
Она хлопнула себя по бедру.
— Ага, как будто ты знаешь что-нибудь про честность! Меня от вас, копов, тошнит.
— Джина, ты молода…
— Да пошел ты!
— И как все молодые люди, ты думаешь, что нашла великую неоткрытую страну. Но это не так. Я уже был там, куда ты направляешься, и поверь мне, там нет ничего хорошего.
— Да ты ни хрена не знаешь о большом реальном мире, о настоящей жизни! Ты коп. В Мистике!
Она достала сигарету и закурила. Потом ее взгляд метнулся к табличке «Не курить» на стене рядом с ней. Она усмехнулась, глядя на Ника, словно подзуживая его что-нибудь сделать. Она выдохнула струю дыма, и Ник увидел в ее глазах вызов. Он кивнул в сторону открытой двери:
— Пойдем выйдем.
Ник пошел не оглядываясь, пересек холл и вышел на улицу. Его удивило, что Джина последовала за ним. Он сел на верхнюю ступеньку. Она села, скрестив ноги, в нескольких футах от него.
— Ну? Что?
— Когда я был в твоем возрасте, я жил на улице.
Она фыркнула:
— Ага. А я — одна из «Спайс Герлз».
— Моя мать была алкоголичкой. Случалось, она продавала себя за выпивку. Хорошенькая была жизнь, нормальная для пьяницы без образования и специальности. Она вылетела из школы в шестнадцать лет, когда забеременела мной. Мой папаша довольно быстро ее бросил, и после этого ей некуда было деваться.
Джина замерла с открытым ртом. Сигарета повисла в ее губах, накрашенных черной помадой.
— Не может быть, — сказала она. Но на этот раз ее голос звучал не так уверенно.
— У нас не было денег, чтобы заплатить за жилье. Зависимость матери от алкоголя лишала нас всего. Она сначала забирает твои деньги, причем быстро, потом твою волю и гордость. Очень скоро тебе становится все равно, что ты живешь в старом «шевроле импала» и у твоего сына нет зимней одежды. Тебя волнует только одно: как заторчать или напиться. Ты будешь спать на скамейке в парке, накрывшись вместо одеяла газетой, и даже не почувствуешь, что замерзаешь или среди ночи облюешь всю себя.
— Ты пытаешься меня запугать.
— Еще как пытаюсь! Джина, дорога, на которую ты встала, ведет только в три места: скамейка в парке, тюремная камера или гроб. Подумай об этом.
Она медленно подняла взгляд и посмотрела ему в глаза. Ник видел, что она напугана. На долю секунды ему показалось, что она собирается обратиться к нему за помощью.
«Ну, давай же, Джина, ты можешь это сделать», — подумал он.
Ник достал из кармана свою визитную карточку и протянул девушке:
— Позвони мне. В любое время.
— Я…
— Эй, Джина, с какой стати ты болтаешь с этим придурком?
Джина отпрянула как ужаленная и, пошатываясь, встала на ноги. Белая визитная карточка спланировала на серые каменные ступени у ее ног. Джина повернулась и помахала рукой парню с зелеными волосами, который через две ступеньки поднимался вверх по лестнице здания суда. В его ушах и на карманах звенели цепочки, в брови блестел тонкий серебряный обруч. Он обнял Джину и привлек ее к себе. Потом взял у нее изо рта сигарету, глубоко затянулся и медленно выдохнул.
— Ты ведь пришел, чтобы упрятать ее в тюрягу?
Ник посмотрел на парня. Дрю Доро. Дурное семя.
Впервые он имел нелады с законом в десять лет, когда сжег гараж, принадлежащий его семье. В конце концов два года назад его родители отказались от него. Рано или поздно этот парень будет мотать срок в «Монро», это всего лишь вопрос времени. Он был первым парнем Джины.
— Дрю, я пришел для того, чтобы сообщить судье мое мнение, вот и все. Это не судебное разбирательство. — Ник посмотрел на Джину. — Во всяком случае, пока.
Джина сделала шаг к Нику. Неуверенность в ее взгляде напомнила Нику, что под всей этой раскраской и вызывающим поведением прячется подросток, испуганный и пытающийся найти свой путь в непонятном взрослом мире.
— Что ты скажешь судье?
Ник пожалел, что не может ей соврать и сказать то, что она хотела бы услышать.
— Я собираюсь сказать, что ты представляешь угрозу для самой себя и для остальных. Ты не оставляешь выбора.
Ее неуверенность сменилась вспышкой неприкрытой агрессии:
— Мать твою, Делакруа! Это был не мой кокс!
Ник медленно поднялся.
— Джина, если тебе понадобится помощь, ты знаешь, где меня найти.
Дрю рассмеялся:
— За каким чертом ей понадобится твоя помощь? У нее полно друзей, которым на нее реально не наплевать. А ты всего лишь паршивый коп в этом занюханном городишке. Ты годишься только котов с улиц гонять. Пойдем, Джина.
Ник проводил взглядом их удаляющиеся фигуры. Он и не надеялся, что Джина его послушает. Хотя нет — он все-таки надеялся. Это был негаснущий огонек надежды, которая всегда жила в нем. Сколько таких разговоров было у него с подростками, но ни один не внял его советам, никто не изменился. Большинство из них ушли из жизни молодыми, погибли насильственной смертью или умерли от передозировки, многие вдали от родных, которым принесли и боль, и разочарования.
«Хоть бы один из них взялся за ум», — мрачно подумал Ник. Он искренне хотел вразумить, уберечь от глупостей, защитить этих юнцов. Он увидел, что Джина остановилась, докуривая сигарету.
— Помни про скамейку в парке! — крикнул он ей.
В ответ Джина вскинула руку с поднятым средним пальцем.
К тому времени, когда Ник вернулся домой, — как всегда, поздно, Энни уже уехала. Она легла спать и почти сразу же погрузилась в глубокий сон. Но где-то среди ночи она проснулась и машинально протянула руку, чтобы дотронуться до мужа. Рядом никого не было.
Если Энни просыпалась среди ночи, ей не удавалось заснуть снова. Это было следствие ее депрессии — она все время чувствовала себя усталой, но при этом редко спала хорошо. Как обычно, в часы, оставшиеся до рассвета, она старательно отгоняла от себя мысли о большом пустом доме на берегу Тихого океана и о мужчине, который так долго был частью ее жизни. О мужчине, который сказал ей: «Я люблю другую женщину».
Она пошла в кухню, съела тарелку хлопьев. Потом взяла телефон и позвонила Натали. Это был незапланированный звонок. Несколько минут она слушала рассказы о Лондоне, потом безо всякого перехода сказала дочери, что переехала в Мистик. «Повидаться с Хэнком и помочь одному старому другу».
Натали задала только один вопрос:
— Что сказал на это папа?
Энни принужденно рассмеялась, но тут же почувствовала, что ее смех прозвучал фальшиво.
— Знаешь, папа хочет только, чтобы я была счастлива.
— В самом деле?
Этот короткий вопрос, как показалось ей, содержал в себе явный подтекст. Энни вдруг почувствовала себя старухой, у которой все в прошлом. Они проговорили почти час, и к концу разговора Энни почувствовала, что общение с дочерью — это своего рода якорь и напоминание о том, что не во всем в жизни она потерпела неудачу. Энни не забыла проверить, есть ли у Натали номер телефона Хэнка, чтобы при необходимости дочь могла бы с ней связаться.
Потом Энни снова забралась в кровать и смотрела в окно, наблюдая, как тьма постепенно отступает и рассвет оттесняет ночь.
Только мысли об Иззи придали Энни силу встать, одеться и позавтракать. Эта девочка стала ее спасением. Иззи затронула нечто глубинное в душе Энни, а для того, чтобы понять причину, не требовался психоаналитик за двести долларов в час. Когда Энни смотрела в испуганные карие глаза Иззи, она видела в них отражение себя. Она хорошо понимала, с чем столкнулась Иззи. Нет ничего тяжелее, чем потерять мать в каком бы ты ни был возрасте, но для ребенка, особенно для девочки, эта потеря меняет в ее мире все. За годы, прошедшие после смерти матери, Энни научилась спокойно говорить о своей потере, почти так же, как люди говорят о погоде. «Моя мать умерла, когда я была совсем маленькой… умерла… почила… скончалась… несчастный случай… я ее почти не помню…» Иногда ей было совсем не трудно это говорить, а иногда боль пронзала ее. Иногда, почувствовав знакомый запах духов или ванильный аромат печенья или услышав по радио какую-нибудь музыкальную фразу из песни «Битлз», она, взрослая женщина, могла остановиться посреди гостиной и заплакать как ребенок.
Матери нет.
Всего два коротких слова, но они вмещают бездонный колодец боли и потери, непроходящую тоску по прикосновениям, которые больше никогда не ощутишь, по ласковым словам, которые никогда уже не услышишь. Нет такого слова, которое могло бы в полной мере описать ужас этой потери. Ни в словаре Энни, ни тем более в словаре Иззи. Неудивительно, что девочка выбрала молчание.
Энни хотела сказать все это Нику, чтобы он понял, что чувствует Иззи, но каждый раз, когда она начинала говорить, ее останавливало ощущение собственной бестактности. Когда она смотрела в голубые глаза Ника или на его поседевшие волосы, она понимала, что, наверное, он и сам это знает.
Они все еще испытывали неловкость при общении друг с другом. По крайней мере, для Энни воспоминание об их внезапно обрушившейся страсти окрашивало каждый взгляд, каждое движение, и если она начинала говорить с ним на слишком личные темы, то у нее сразу же сбивалось дыхание. На Ника ее присутствие действовало так же. И они чаще всего отделывались фальшивыми улыбками и поверхностными разговорами.