– Да как?.. Да зачем?.. – Собеседник даже вспотел от возмущения. – А если бы у тебя твой наймит сидел?
– Нет наймита. Пришили вы его и прикидываетесь, что он ушел. А кто такие се-узу?
– Живой он! Живой! Дай мне Аллах таким живым быть. – Гость достал платок и вытер вспотевший лоб. – А се-узу – земляки его, Седого твоего. Из одного мира, только из другой страны. Се-узу – примерно как суперагент переводится. Специальная подготовка, сверхшпионы… Это еще с древности идет. Они мне рассказывали, что их шейх, учитель, значит, говорил: «В мире может быть только сто один се-узу». Самые лучшие считались в ОИРе и в Чосоне, Корее по-нашему, если я не ошибаюсь. Вот… Восемь се-узу нам дали и еще двадцать два простых офицера. А Седой, получается, тоже се-узу. И классом выше. Что нам теперь в ОИРе сказать? Четырех Седой у Кардинала кончил. Из них трое – аристократы, из центра, корни к Рязанскому халифату уходят. И еще…
Он посидел, помолчал, откинувшись в кресле, потом вновь взял пульт управления, принялся возиться с видиком и продолжил:
– Говоришь, убили мы друга твоего Седого? Ну, ну… Вот тебе еще привет от него. Лагерь у нас был такой… Неважно, где. В средней полосе. Вроде как шабашники в нем жили, а на самом деле гости из ОИРа с обстановкой знакомились, русский язык учили, обычаи. А шабашники работали, да. Накрыл их кто-то ракетами, я думаю, Седой… с тобой.
– Нет-нет-нет, – я завертел головой так, что чуть не вывернул шею, – первый раз слышу, клянусь.
– Не могу тебе это место показать, не сняли мы, гебешников там много набежало и военных. Да и ничего особенного там. Выжженная земля. А вот другой лагерь у нас в Средней Азии есть… был, так там видеокамеры стояли, записывать могли. Не густо, но записали.
На экране появилась картинка как из голливудского кинобоевика. С той только разницей, что здесь разобрать что-либо было абсолютно невозможно. Ночная темень, прожектора, проволока, мечущиеся фигуры, в том числе в милицейской форме, сполохи взрывов.
– Разница во времени, – продолжил добровольный комментатор, – три часа. Это же надо таким лосем быть! У него что, личный самолет сверхзвуковой? Или его кто-то через Дом таскает? А ну давай говори!
Пришел гость явно как проситель, но горечь поражения, а главное – привычка командовать – изменили его поведения. Я же был настолько обескуражен, что не смел возразить. И выдумал настолько неправдоподобную историю, что даже через пять минут уже был не в состоянии ее вспомнить. Опять Атлант, его брат, сват… Через четвертый этаж вытащили Седого…
– Надоел ты мне, – племянник Кардинала перебил мои излияния. – Где-то врешь, где-то не врешь. Мне не до того. Запоминай. Увидишь своего Седого – передашь: Организации больше нет. Я ухожу от дел. Ухожу! Все. И без моей помощи мусульмане вас съедят. С нами бы все даже тише было бы, почти без насилия. Но зачем мне это? Я могу в месяц по миллиону делать. Зачем мне власть? Надоело. Передай Седому – ухожу. А вам и сто Седых не помогут.
Гость извлек из видика кассету, покряхтел, посопел, словно старый дед, откашлялся вместо прощания и ушел.
«Весь вечер на манеже, – подумал я, – все рассказал, покаялся в грехах и отрекся. Мавр сделал свое дело».
Голове было от чего пойти кругом. Во-первых, никто не давал гарантии, что все услышанное правда. Во-вторых, если правда, то получается, все меня подставляли. Кардинал – мафии, а родной отец вместе с Седым – Кардиналу. Просто Иванушка-дурачок какой-то. Своего «я» ни на грош. В-третьих… а в-третьих, дурак – он дурак и есть. Вот хотя бы с четвертым этажом. Кардинал кого-то в заложниках держал. Почему я, идиот, забыл о них? Мог ведь потребовать, чтобы отпустили.
Долго ломал я голову над самыми разными загадками. А поздно вечером позвонил недавно найденный и тут же забытый в суматохе брат Борис и сообщил, что Михаил Ильич два дня назад умер при странных обстоятельствах.
17. Жизнь прекрасна, но… удивительна
Прошло три дня. Отец с Седым так и не объявились. Что непонятней всего – исчезла даже мать. Хорошо, если это отец спрятал ее на время своих авантюр. Оставалось надеяться на это. А искать… Кого из жильцов Дома можно найти?
С Рутой я тоже не виделся. Идти к ней первому, после всей истории с похищением и освобождением, не хотелось. То ли чувство вины мешало, то ли какой-то дурацкий принцип. И она не шла. Ничего, не последний день живем…
Я побывал в Риме. Поборол опасения оказаться белой вороной в чужом непонятном городе. И был вознагражден. Рим – лучшее в мире место для «белых ворон». Я выглядел банальным туристом, которые встречались здесь на каждом шагу. Да почему выглядел? Я БЫЛ туристом! А паспорт и виза – это уже вторично.
Рим меня восхитил. Я не собирался ограничиваться кратким знакомством. А своей очереди ждали Венеция, Милан, Флоренция… Да и не сошелся свет клином на Италии! Мало ли в мире интересных мест?! Япония, Франция, Индия, Мексика… Господи, до чего странен же был Атлант, обуздавший свое хобби государственной границей. Уж в Риме бы он нафотографировал…
Я настроился на самое подробное знакомство с земным шаром. Чуть позднее, получив понятие о странах и народах, можно было махнуть в другие варианты истории. А там, глядишь, если высшие этажи мне подчинятся, и по времени попутешествую, и дальше… Ни к чему делать кавалерийские наскоки на Пушкина. Если уж Дом обещает превратить мою жизнь в роскошное пиршество, то надо соблюдать меню.
Но я не расставался с Ленинградом, возвращаясь в город для ночлега. С одной стороны, еще не набрался нахальства, чтобы устраиваться в отелях, с другой – надеялся на встречу с родителями и Рутой. А на четвертый день римских каникул – «спекся», замучила ностальгия. И после завтрака, начитавшись родных газет, решил прогуляться по Питеру.
Вышел я сразу на Невский рядом с Домом Книги, сам толком не зная, куда направиться. «Потолкаюсь среди очередей, у Казанского постою, послушаю ораторов, – думал я, – и надоест. Уж на что римский воздух ругают, а наш, похоже, ядовитей будет. Вон как «Икарусы» копоти поддают!»
Летние дни готовились к превращению в осенние, но кое-что от летнего зноя в них осталось. Облака старались не баловать ленинградцев солнечным теплом, солнце успешно ускользало… Одним словом – день как день. На миг во мне вспыхнуло ощущение жуткой зависти к людям, деловито снующим вокруг. Они ЗНАЮТ, зачем пришли сюда, ЗНАЮТ, что им надо делать в ближайшее время. А я? Я – человек без желаний; у меня ВСЕ есть, мне нечего больше желать. Противоположности сходятся: чья-то абсолютная бедность сходна с моим абсолютным богатством. В чем сходство? В безысходности…
Чувство было жуткое, словно мир вокруг меня поплыл, потерял ясность очертаний. Мне показалось, что этак я смогу ходить сквозь варианты даже без помощи Дома. Наваждение постепенно рассеялось, вернулась способность к логическому мышлению. Что это? Жесточайший приступ угрызений совести? Зависть к тем, кто знает смысл жизни? Чепуха. Текущие заботы – еще не смысл жизни. А вот то, что мои невероятные возможности ко многому обязывают – точно.
Я подумал, что такой вот приступ запросто мог толкнуть моего отца к действиям, не позволить ему просто наслаждаться всеми прелестями жизни. Получается, и я в туристах надолго не засижусь, куда-нибудь полезу восстанавливать справедливость в моем понимании.
Побродив у фонтана рядом с Казанским собором, я, как в старые недобрые времена, попытался установить наличие слежки. Никого. Сложновато это, выследить человека, выходящего не из Дома, а бог знает где…
– Извините, вы говорите по-английски? – Изящная стройная брюнетка с болтающимся на груди фотоаппаратом обратилась ко мне на таком разборчивом английском, что я автоматически ответил:
– Да. – И после недолгих размышлений добавил: – Немного.
Моя собеседница так же разборчиво спросила, как проехать до Исаакиевской площади. Я объяснил и добавил, что могу проводить. Она согласилась, и мы сели в автобус. По дороге я вспомнил слова о ружье, видящем на театральной сцене. На этот раз «ружьем» оказался английский язык. Не зря, выходит, я зубрил его, накачивая мышцы! Шибко не преуспел, но с девушкой симпатичной пообщаться хватит. И в чем особенная прелесть – не где-нибудь в Нью-Йорке или Майами, а у себя в Ленинграде, на своей, так сказать, территории.
Девушка оказалась американской студенткой, приехавшей в Ленинград в составе туристской группы и пожелавшей осмотреть городские достопримечательности самостоятельно. Я вызвался поработать гидом, и мое предложение было принято. Слава богу, перед выходом из Дома мне хватило ума заменить лежавшие в кармане брюк итальянские лиры на изрядное количество рублей. Это позволило лихо катать американскую гостью на такси и щедро угощать ее в кафе, куда мы прорвались лишь благодаря еще более щедрым чаевым швейцару. Моя спутница, в полном соответствии с тем, что я знал об американцах, вначале пыталась платить сама, но я пресек ее поползновения на корню. С шутливой (насколько я разбираюсь в английском) интонацией она спросила, богатый ли я человек. Мне не оставалось ничего другого, как согласиться.
Кроме фраз типа: «Это очень старый дом», «Это очень красивый дом», – я оказался способен и к диалогам на более сложные темы. Ну, а под вечер мы так наловчились общаться, словно нашему разговору помогала телепатия. Я предложил Кэт (так звали американку) побывать у меня в гостях, и она согласилась.
Первым делом Кэт из моей квартиры позвонила в гостиницу «Пулковская», где ей удалось застать в номере свою соседку, и предупредила, чтобы та не волновалась из-за ее, Кэт, отсутствия. Поговорив, она приступила к изучению висящих на стенах живописных полотен. Дело в том, что, стараясь потрясти гостью, я «заказал» настоящие хоромы, а стены украсил запомнившимися работами матери, дополнив их и врезавшимся в память «Собакочеловеком». Именно «Собакочеловеку» да еще картине со скелетом-велосипедистом Кэт уделила особое внимание. Она спросила, не Сальвадор ли Дали автор этих полотен, и высказала несколько предположений об их возможной баснословной цене.