– Интересно, – сказала Салли, – именно такое лицо было бы у Имоджин, если бы она знала, что я умерла?
– И-мо, не грус-ти! – пропел Говард, силой вернув себе привычную веселую мину. – Я завтра скажу ему, что мы просто пошутили.
Имоджин ничего не ответила. Просто сидела, подавшись вперед, набухшая от слез.
– Честное слово, – сказал Говард.
Имоджин по-прежнему не отвечала и даже не смотрела на него, и тогда он откинулся на спинку стула с деланым вздохом наслаждения и обвел глазами кухню.
– Как приятно окунуться в атмосферу домашнего уюта!
В эту минуту его слова прозвучали несколько саркастично, но Салли понимала, что он говорит искренне. Просто не придумал ничего лучше, чтобы напомнить Имоджин, что он ей благодарен. Это ведь Имоджин предложила, чтобы мальчики приходили к ним в гости. Как-то раз, года два назад, – да, кажется, так – Имоджин нашла в кустах между школьным садом и огородом новенького мальчика, который плакал от тоски по дому. Это и был Говард. И хотя он был на год старше Имоджин, но пробудил в ней материнские чувства. Она привела его в кухню и отпаивала чаем со сгущенкой, украденной из шкафа миссис Джилл, пока Говарду не полегчало.
Назавтра Говард вернулся – и на следующий день, и на следующий, – а когда у него завелись друзья, привел и друзей. Они протоптали в самой середке живой изгороди вокруг сада широкую тайную тропу.
Засов на двери снова звякнул, и сразу все изменилось, кроме печали Имоджин. В кухню, хохоча, вошел Джулиан Эддимен и водрузил на стол пакет с булочками.
– Две стибрил, одну выклянчил, три купил, – похвастался он. – Ну как вам?
– Гениально! – сказала Шарт.
– Что-то я тебя не узнаю. Что они там такого сделали, что ты за три заплатил? – спросил Говард.
– Я только пообещал, что занесу деньги, – ответил Джулиан.
– Ну тогда ладно, – сказал Говард. – Ух ты! Это же пончики с джемом! Мои любимые!
– У Перри по вторникам всегда пончики, – сказал Джулиан. – А иначе зачем я туда ходил, по-твоему? Положись на дядюшку Джулиана. Он ничего из виду не упустит.
– Уберите пакет от Оливера! – закричала Шарт и вскочила со стула, чтобы снова поставить чайник.
Размытый нос Оливера как раз протиснулся поверх плеча Неда, чтобы опробовать фокус с магнетизмом на пончике-другом. Джулиан и Фенелла схватились за пакет, хохоча, и убрали его подальше. Но Нед, похоже, проделал фокус с магнетизмом за Оливера. Салли увидела, как он передал Оливеру через плечо липкий от варенья кусочек, улыбаясь украдкой. Какой он странный мальчик, этот Нед Дженкинс. Вот Джулиан Эддимен никогда ничего не делает украдкой и не стал бы строить рожи и дергать рукой, как Нед в саду.
Салли напрочь забыла Джулиана Эддимена и вспомнила о нем только сейчас. Она сама не понимала, как так вышло. Он был темноволосый и яркий, с такими же черными бровями, как у Фенеллы, и глаза у него были почти такие же синие и сияющие, как у Имоджин, и большой рот с удивительно красными губами, которые словно бы всегда смеялись. Джулиан Эддимен и правда много смеялся. Но прежде всего в нем бросалось в глаза другое: где бы он ни оказывался, он сразу становился главным. Не то чтобы он любил командовать. И дело было не в том, что он учился в пятом классе и был старше даже Шарт. Просто там, где был Джулиан Эддимен, все шло так, как хотел Джулиан Эддимен.
Он и сейчас стал главным – и это вышло само собой. Нед подвинул стул, Оливера спихнули с дороги, и Джулиан Эддимен уселся за стол с кружкой кофе рядом с Шарт и лицом к Фенелле. Он поглядел на Фенеллу и рассмеялся. В этом не было ничего особенного, но Салли поймала себя на том, что смотрит на Джулиана Эддимена и чувствует себя донельзя странно. Когда она смотрела на него, все словно бы дрожало, как будто ее вот-вот снова сметет волной ужаса. Такое впечатление, будто она очень боится Джулиана Эддимена.
– Фенелла, – сказал Джулиан, – у меня обман зрения или ты закрутила волосы в две гульки, как у старой бабки, по одной над каждым глазом?
– Меня тоже так и подмывало спросить, но я сомневался, что это вежливо, – подхватил Говард.
Фенелла с достоинством выпрямилась:
– Так волосы не лезут в глаза. Но раз уж ты спросил, это часть Плана.
– Священного плана природы или еще какого-нибудь? – спросил Говард.
– Плана, который мы разработали, чтобы немножко встряхнуть родителей, – пояснила Шарт. – Мы решили доказать им – и на самом деле еще и Салли, – что они не заметят, если с кем-то из нас случится что-то ужасное.
– Если кто-то из нас умрет! – беспощадно выговорила Имоджин, не поднимая головы.
– Я засеку, сколько времени у них уйдет, чтобы заметить мои гульки, – сказала Фенелла. – Если до Рождества не заметят, погляжу, что будет, если я тяжело заболею.
– Как ты это сделаешь? Выпьешь яду? – рассмеялся Джулиан Эддимен.
Фенелла выпрямилась с еще большим достоинством:
– Я не собираюсь действовать напролом. – Она задрала подбородок. – Лягу в постель, буду стонать и думать, что я бледная.
– То есть притворишься больной? – уточнил Нед.
Фенелла искренне оскорбилась:
– Это не притворство! Когда я болею, миссис Джилл обязана приносить мне обед, а она ругается, что я болею, когда у нее столько работы. Говорит, это все просто психология. Это значит, что все у тебя в голове. То есть когда я думаю, что я бледная, для моей головы это как настоящая болезнь, так ведь?
– А по-моему, это все-таки притворство, – сказал Нед.
Говард весь сник:
– Не знаете вы, как вам повезло, что вы такие независимые. Мне бы так.
– У тебя-то все отлично! – огрызнулась Имоджин. – Приходишь сюда по вечерам и весело проводишь время. Тебе не нужно с этим жить!
Джулиан Эддимен от всего этого заскучал. Салли видела, как он ерзает, хотя старалась на него не смотреть. Ей не нравилось, какое ощущение он у нее вызывает.
– Ладно, хватит, – нетерпеливо вклинился он. – Когда начнем сеанс?
– Что еще за сеанс?! – удивилась Салли.
И тут вся комната, электрический свет, лица, мебель, очертания огромного Оливера, уснувшего у ног Неда, – все затряслось, задрожало и стало отваливаться от Салли.
– Никаких сеансов, нельзя! – закричала она. – Произошла катастрофа!
Все вокруг раскалывалось на узкие, дрожащие вертикальные полоски, будто Салли смотрела сквозь бисерную занавеску. Голоса превратились в блескучие нити в другом измерении. В пространстве между нитями проступало что-то страшное, серое, бесформенное. Салли так испугалась этой бесформенности, что изо всех сил уцепилась за дрожащие, дробящиеся, обтрепанные лохмотья кухни. Она слышала голоса Неда и Говарда, далекие, тонкие, будто волокна: они говорили, что спиритизм – «ерундистика», а Джулиан Эддимен отвечал (тоже тонкая полоска звука): «Я думал, для этого мы и пришли».
– Нет, не для этого. Я здесь для другого! – сказала Салли.
И снова уцепилась за лохмотья – они грозили вот-вот вздуться, разойтись в стороны и оставить ее наедине с бесформенностью. Салли заметила, что Шарт, похоже, все знает о предполагаемом сеансе. Она вскочила – такая неуклюжая, что от ее движений два стула зашатались, мотаясь из одной полоски в другую, – притащила буквы от «Скраббла» и вывалила их на стол, а рядом поставила стакан из толстого стекла. Говард с его остреньким, как у выдры, лицом, колыхавшимся, будто водоросли, испуганно вглядывался в буквы. Нед и Фенелла начали выбирать из кучки букв полный алфавит, а Шарт, колыхаясь по половине нитей, будто голубая диванная подушка, выкладывала алфавит в круг посередине стола.
Нитяной голос Джулиана Эддимена что-то произнес. Шарт повернула голову и улыбнулась Джулиану. Салли увидела – вроде бы с неимоверным облегчением, – что Шарт увлечена Джулианом Эддименом. Такое бесформенное лицо, как у Шарт, и без того моталось и раздувалось из нити в нить и к этому времени должно было бы совсем утратить форму. Но из-за того, что́ Шарт питала к Джулиану Эддимену, лицо у нее стало тверже и ангелоподобнее, чем у Имоджин, которая вся поплыла от страданий. Тут Джулиан Эддимен заметил на столе какой-то непорядок. Стол был липкий. Шарт убрала все буквы и нагнулась, чтобы как следует протереть стол тряпкой, – снова голубая диванная подушка. Рука Джулиана Эддимена небрежно скользнула вниз и протянулась к подушке сзади.
Шлеп.
Салли дернулась. Все нити прочно встали на места, и кухня и всё в ней снова обрели плоть. Все смущенно молчали. Сидели и стояли, будто на картине, – кроме Оливера, который тяжело поднимался на ноги, вопросительно глядя в чересчур раскрасневшееся лицо Шарт.
Имоджин со скрежетом отодвинула стул и встала.
– Вы твердо решили устроить этот тупой сеанс? – спросила она.
Никто не ответил. Всем было трудно переключиться с Шарт и Джулиана на Имоджин.
– Прекрасно, – сказала Имоджин. По тому, как она говорила – жесткой отрывистой скороговоркой, – Салли сразу поняла, что Имоджин в ярости. – Я в нем не участвую! Я считаю, что это тупое, гнусное издевательство. Это игры с тем, чего никто не понимает. Это… безнравственно!
– Кому от этого плохо? – воскликнул Джулиан Эддимен. – Мы же просто забавы ради…
– Нельзя заниматься такими вещами ради забавы! – рявкнула Имоджин.
– То есть ты не будешь? – спросил Джулиан.
– Нет! – Имоджин дрожащей рукой сгребла в горсть свои лиловые бусы и принялась их нервно грызть. – И никто не должен!
Джулиан Эддимен бросил возмущенный взгляд на Шарт.
Шарт устало проговорила:
– Имоджин всегда была такая. Ее первые слова были… – Шарт глумливо, делано пропищала: – «Я не игра-а-аю!»
Салли поймала себя на том, что подплывает поближе к столу.
– Шарт, что за чудовищная жестокость?! Как ты смеешь обижать Имоджин, только чтобы угодить Джулиану Эддимену?
Никто, конечно, ее не слышал, кроме Оливера. Он зарычал.
– Слушайте, если нам явится призрак и что-то скажет, – дипломатично заметил Нед, – понадобится кто-то, кто будет все записывать. Может, Имоджин?