– Нет-нет, спасибо, – тут же ответила пациентка.
Миссис Джилл славилась любовью к кровавым подробностям.
– Да уж, меньше знаешь – крепче спишь, – заметила миссис Джилл. По ее тону можно было заключить, что самым безобидным в ее списке была сломанная шея. – Они тебе, наверное, сами скажут, когда решат, что ты вне опасности. В общем, из больницы позвонили на большой перемене, но сейчас же конец учебного года, сама понимаешь. Твой папа по уши в экзаменах, мама день-деньской пакует мальчишкам чемоданы – все в трудах, все в трудах. Ты же их знаешь. Вот я и позвонила твоим сестрам, а маме твоей сказала, что съезжу в город навестить тебя за нее. Между прочим… – В голосе миссис Джилл послышалась нотка яда. Пациентка тут же смутно вспомнила о тысячах скандалов между миссис Джилл и Филлис. – Между прочим, денег на билет до Лондона мне не жалко ни чуточки, но паковать мальчишечьи чемоданы я умею не хуже ее! Откровенно говоря, я еле сдержалась, чтобы не сказать: «Миссис Мелфорд, тут ваша дочка при смерти, а вы только и думаете, что паковать носки да рубашки!» Но я прикусила язык. Я первой никогда не начинаю.
– Еще бы, – сказала пациентка. В голове у нее снова все посерело. Миссис Джилл заставила ее вспомнить, как она была призраком и что это было по-настоящему. – Миссис Джилл, а вы призрака помните? Лет семь назад?
Миссис Джилл снова захохотала, как заводящийся мотор:
– Это когда я посмотрела прямо сквозь одну из вас и всю кухню заляпала заварным кремом? Ну и проказницы вы были! Что, баловались черной магией? Еще и половину мальчишек втянули! Ну да. Помню, какой тогда был скандал и как вас, всех четырех, быстренько собрали да и отправили к бабушке, чтобы не совращали мальчиков с пути истинного. Я еще сказала тогда Лили, что эти мальчишки сами кого хочешь совратят. Мальчишки – они такие. Если подумать, все это была просто дурацкая детская игра. Не понимаю, кому от нее плохо.
– Вы правда считаете, что в ней не было ничего плохого? – живо спросила пациентка.
Миссис Джилл перебросила рыжие кудряшки на одну сторону и задумалась:
– Не сказала бы, что вы были такие уж невинные ангелочки. Черная магия есть черная магия, а зло есть зло, и возраст тут ни при чем. Но дети часто балуются нехорошим. А брошенные дети балуются всем, чем угодно. Только вот ваш отец поднял бы меня на смех. Взрослому человеку неохота признаваться себе, что он и сам творил нехорошее. В этом-то и беда. Если думаешь, что ты нехороший, невозможно нормально повзрослеть. Но теперь-то все это быльем поросло, а вот за твоего отца я беспокоюсь. Он сдает. Надо бы ему на пенсию, честно говоря, но бывают люди, которые этого просто не могут. Муж моей двоюродной сестры умер в одночасье тем же вечером, когда ушел на пенсию. Она говорила мне, что, мол, работа была его жизнью и… А, привет, Шарлотта, ласточка! Надо же, как быстро добралась!
– Не так-то и быстро, к сожалению. Я собиралась во Францию с преподавательницей, сидеть с ее детьми, и пришлось сначала зайти к ней и объяснить, что я не смогу поехать, – отозвался откуда-то вне поля зрения голос Шарт, знакомый-презнакомый.
– Ну, наверняка у нее тоже есть любимые сестры, – с умудренным жизнью видом заметила миссис Джилл. – Она тебя прекрасно понимает.
– Да. Есть, – довольно резко ответила Шарт. – Потом пришлось ловить попутку из Кембриджа – на это ушла куча времени.
Она появилась в поле зрения и замерла, с нескрываемым ужасом глядя на гипс, бинты и пакет с кровью.
– Да тут живого места нет! Как она?
– В шоке, ласточка. – Миссис Джилл мигом вскочила, загремев стулом. Они с Шарт отошли в сторону, так что их стало почти не видно, и завели разговор полушепотом – из тех, от которых у любого больного возникает ощущение, что он одной ногой в могиле.
Пациентка была не против. Она и так знала, что она одной ногой в могиле. Сегодня еще шестнадцатое июля. Мониган имеет право забрать ее сразу после полуночи. Надо сказать Шарт. В основном пациентка занималась тем, что рассматривала Шарт – ту самую Шарт, которую помнила голубой диванной подушкой с размытым лицом. В памяти всплыла сцена семилетней давности – наверное, незадолго до того, как их школу распустили на летние каникулы, – как они с Шарт возвращались домой после уроков. На автобусной остановке стояла стайка девушек – несколько продавщиц из магазинчика «Бутс» через дорогу, две секретарши из школьной канцелярии и компания из политехнического училища в соседнем квартале. И вот они с Шарт вдруг задумались, как всем этим взрослым девушкам удается быть такими стройными и красивыми. Им стало интересно, что же происходит за эти пять-семь лет, что люди так меняются. Они посмотрели на других девочек, выходивших из школы. Посмотрели друг на друга.
– Ну я даже и не знаю, – мрачно протянула Шарт. – Для этого нужно чудо.
Оно и произошло с Шарт, это чудо. Судя по всему, она была студентка. На ней были старые залатанные джинсы, рубашка в клетку завязана узлом на талии, светлые волосы распущены безо всяких затей. И пациентке в жизни не приходилось видеть таких красавиц. Дело не в том, что Шарт была стройной, белокурой и юной, – а выглядела она сейчас моложе, чем когда была диванной подушкой, – дело в том, что лицо у нее теперь было открытое, сияющее, уверенное. Вид у нее стал такой, как будто она знает, какая она красавица. Это было потрясающе.
Пациентка смотрела, как Шарт солнечно улыбается миссис Джилл.
– Тогда мы с вами еще договорим, пока вы не уехали. Вы же еще зайдете попрощаться, правда? Знаете что? Я сюда прошла через травматологический пункт. У них в приемной просто фантастически удобные кресла. Посидите там, подождите меня, ладно?
– То, что доктор прописал! – закивала миссис Джилл, нагнулась и весело посмотрела в лицо пациентке. – Ну, пока-пока, ласточка. Хорошо, что жива осталась, правда? – И, рассмеявшись, как заводящийся мотор, испарилась.
– Ой, Шарт, – слабым голосом проговорила пациентка. – Зря ты отправила ее в травму!
Правильные черты Шарт сложились в более знакомую надутую мину.
– Старая вампирша, вот она кто! Больше всего на свете обожает сломанные кости и ведра кровищи. Сидела тут и злорадствовала, глядя на тебя!
– Понимаю. – (От слез сердитое лицо Шарт подернулось серым.) – Конечно злорадствовала, но все равно ты нехорошо поступила. Она приехала потому, что мама не смогла, и сама заплатила за билет, и купила мне чудесного винограда.
– Ага. Наши родители в своем репертуаре! – Шарт сердито, но все равно грациозно уселась на стул у койки. – Их нельзя отвлекать, вот и послали вместо себя миссис Джилл. А миссис Джилл и рада была поехать, потому что потом можно будет всем соседкам рассказывать, что мама с папой не поехали к тебе, даже когда ты была при смерти. Ладно, не плачь. Извини. Я знаю, что миссис Джилл сделала это не только по злобе, но и по доброте душевной, однако это ничего не отменяет, вот я и сержусь! А теперь рассказывай, как ты себя чувствуешь и что стряслось – или ты сама не знаешь? Это правда, что Эддимен, поганец этакий, выкинул тебя из машины? Да не плачь ты! Небось не перестала сходить по нему с ума, даже после того, как он с тобой поступил.
– Ничего подобного. – Пациентка сглотнула. – Ты не… ты не думай, мне всю жизнь было на него наплевать. – Глаза по-прежнему заволакивало слезами. Она понимала, что плачет потому, что видит Шарт – Шарт, чудесно преобразившуюся и все равно такую знакомую, и потому что вдруг осознала, что Шарт можно рассказать все, что угодно, – и всегда было можно. В конце концов, кто кротко выслушивал Имоджин, когда та предавалась страданиям?
Шарт вытаращилась на нее:
– Наплевать?! Скажи это кому-нибудь другому! Ты же сбежала с ним из дома, ты прямо-таки заставила Самого заплатить за твое обучение в художественной школе, лишь бы быть поближе к нему, и можешь мне поверить, еще никому не удавалось заставить Самого выложить такую крупную сумму разом! А теперь ты говоришь, что тебе наплевать на Джулиана! Кто из нас спятил? Ты или я?
– Я, – всхлипнула она. Ей было что добавить, но удалось выдавить только: – М-мониган.
– Ой. – Шарт внезапно посерьезнела и выпрямилась, так что ее сразу стало почти не видно. – Вот что странно… – проговорила она. А потом, что-то взвесив, продолжила: – Да, пожалуй, я тебе расскажу. Помнишь Уилла Говарда?
– У него еще лицо как у выдры? – уточнила пациентка.
Шарт засмеялась – коротко и весело прыснула:
– Точно, он! Вот умеешь ты подбирать слова! Так вот, он же сейчас в Канаде. Я уж думала, он совсем исчез с горизонта, но сегодня утром, как раз перед тем, как мне позвонила миссис Джилл, получила от него телеграмму. Хочешь взглянуть?
– Да, если можно. – Пациентка ушам своим не верила. Уилл Говард! Что этот домашний английский мальчик делает в Канаде?
Шарт поднялась, чтобы вытащить из заднего кармана залатанных джинсов сложенную сероватую бумажку. Нагнулась и поднесла бумажку, растянув ее двумя руками, к полным слез глазам сестры. Когда Шарт нагнулась, от нее повеяло ароматом чистых волос и здоровья.
«Я пахну иначе, – подумала пациентка. – От меня сейчас веет особым запахом, каким пахнут больные». Сначала ряды машинописных заглавных букв заплясали поверх светло-серых букв, напечатанных позади. Отчетливо читалось только слово «Онтарио». Она поморгала, буквы угомонились.
ШАРЛОТТА МЕЛФОРД
ГЕРТОН-КОЛЛЕДЖ
КЕМБРИДЖ
ПОМНИ МОНИГАН ПОТРЕБУЕТ ЖЕРТВУ СЕМНАДЦАТОГО ИЮЛЯ СЕГО ГОДА БЕРЕГИСЬ ИЛИ ПОПРОБУЙ ОПЯТЬ КУРИЦУ ТЧК
УЖАСНО БЕСПОКОЮСЬ
ГОВАРД ИЗ КУСТОВ
– Наверное, он так подписывается, потому что думает, что мы его забыли, – сказала Шарт. – Будто Говарда можно забыть! И когда я первый раз ее прочитала, то решила, что Говард просто дурачится. Потом позвонила миссис Джилл, и у меня прямо мороз по спине пробежал. Не может быть, думаю. Это же на день раньше срока – Мониган жульничает!
– Не на день, а на два, – поправила пациентка. – Это случилось вчера вечером.
– Да, я знаю. – Шарт снова помрачнела и села. – Но мне пришло в голову, что за это время было два високосных года.