Он жил с родителями.
Так вот, она училась в художественной школе. Как там было? Она собрала все силы и направила тонкий луч внимания в ту сторону – и вспомнила время одиночества и обид. Там было полно блестящих живописцев и бешено талантливых юных художников, и все они умели по-умному рассуждать о том, чем занимались. Она так говорить не умела. А рисовала она неплохо для ребенка, но жалко и убого для взрослой студентки. Она оставалась там только ради Джулиана Эддимена.
Неужели она стала такой же унылой и недовольной, как взрослая Салли? Она боялась, что да. В этом она винила Джулиана Эддимена. Однако понимала, что и сама виновата, что позволила Джулиану Эддимену забрать над собой такую власть. И она решила порвать с ним. Иначе она никогда не сможет ничего сделать самостоятельно. Но ей было страшно это делать. У Джулиана Эддимена случались приступы неукротимой злобы, когда она делала что-то, что ему не нравилось, и это ее пугало. Во время такого приступа он и вытолкнул ее из автомобиля.
Он собирался в Южную Африку. Отец нашел ему там работу. Отец все ему находил, даже автомобиль, из которого он ее вытолкнул. Джулиан Эддимен хотел, чтобы она поехала с ним в Южную Африку – все бросила и поехала. И она поняла, что настал момент, когда придется сказать «нет». На то была тысяча причин, особенно что Южная Африка не та страна, где хочется жить. Но она все не решалась сказать «нет» – так она его боялась – и собралась с духом, только когда они ехали в его автомобиле. Тогда она стиснула руки и зубы, набралась храбрости и сказала «нет». И у Джулиана Эддимена приключился необычный приступ лютой злобы…
Тут ее сбил с мысли Оливер. Он вышел из гостиной, сонно спотыкаясь, и издал тихий, будто издалека, рокот, когда обнаружил, что она еще здесь. Но он уже свыкся с ее присутствием. Она же была ему родная. Между прочим, могла бы не слоняться без дела, а выпустить его для утреннего моциона. Поэтому Оливер с намеком оттащил свою пеструю тушу, с осла размером, к задней двери и терпеливо замер там, нацелив нос в сторону выхода. Призрачная сестра ничего не сделала, и тогда он несколько раз пискнул – будто донесся издалека свисток спортивного судьи – и остался стоять, терпеливо нацелясь на выход.
– Без толку, – сказала она. – Я не могу открывать двери в таком виде.
Оливер ей не поверил. Ткнулся носом в щелку у косяка и многозначительно засопел туда. Это ни к чему не привело, и тогда он вздохнул, поднял огромную лапищу с тремя когтями и ударил в дверь. Дверь зашаталась. Оливер подождал, посмотрел через плечо на призрак и снова ударил в дверь.
– Прекрати. Я же тебе объяснила. Я не могу.
Однако Оливер так и бил лапой в дверь, и дверь так и тряслась, и от этого содрогался весь дом.
С пятой попытки псу удалось вызвать Фенеллу – она, полусонная, протопала по лестнице в серой нейлоновой ночнушке.
– Ы, – сказала Фенелла. – Призрак вернулся. Глупый пес. Призраки не могут открывать двери.
Она открыла дверь, и Оливер величественно выдвинулся в сад.
Призрачная сестра тоже полетела в сад – без всяких причин, просто потому, что Шарт беспокоилась за пса. Она следовала за Оливером, когда он прошел сквозь стайку кур и лаконично задрал лапу на угол шалашика, где пряталась Мониган. Потом она проследила, как он огибает школьные здания и выходит на просторное тускло-зеленое спортивное поле. Там Оливер предпринял прогулку по самому длинному своему маршруту – на ту сторону поля, почти до самых мертвых вязов. Туда призрачная сестра за ним не последовала. Она зависла у школы, глядя, как неуклюжий пес, огромный даже на таком расстоянии, не спеша бредет вдоль живой изгороди и время от времени суется носом в корни кустов.
Она чувствовала присутствие Мониган. Мониган ждала, злорадствовала, победоносно вздымалась. Нынче ночью Салли и Джулиан Эддимен подарили Мониган столько жизненной силы, сколько не было у нее столетиями, и теперь призрачная сестра ощущала эту жизненную силу в каждой суховатой мимолетной капле дождя, в каждом едком, хлестком луче солнца. Шарт может сколько угодно говорить, что это она семь лет назад выдумала Мониган, но это неправда. Школа стояла на месте, которое когда-то именовалось поместье Манган – отсюда и имя, которое позаимствовала Шарт, а потом неправильно выговорила Фенелла. Но кто поручится, что Шарт не позаимствовала имя какого-то реального существа – может, случайно, а может, существо ей подсказало? Нет. Мониган самая что ни на есть реальная – вот в чем ужас.
Призрачная сестра вдруг страшно перепугалась, осознав, что сможет цепляться за свой клочок существования – белый прямоугольный клочок размером с больничную койку, до которого отсюда семь лет, – только если будет держаться поближе к людям. Люди отпугивают Мониган. Люди не дадут Мониган приблизиться и забрать ее, если только дать им время разобраться, что и как. Сколько у нее времени, чтобы все им втолковать? Через семь лет было, ну, скажем, часа три дня. А здесь который час? Позже, чем можно подумать, глядя на сонных сестер. Потому что из здания красного кирпича доносится гул: там идет урок. Десять утра?
В подтверждение ее догадки забили школьные часы. Тяжко возвестили десять. Значит, у нее девять часов. До семи вечера. Не так-то много.
Она помчалась обратно в квартирку сестер. Скорее! Надо их разбудить. Заставить их ПОНЯТЬ! Она была на месте одновременно с Оливером, и на сей раз их впустила Имоджин. Имоджин и Фенелла вставали. Вид у Имоджин был встрепанный и нездоровый, желтый брючный костюм шел ей меньше прежнего. Фенелла тоже была встрепанная. Гульки торчали в стороны, зеленый мешок косо обвис.
Она стояла посреди захламленной гостиной и гулко орала Имоджин в кухню:
– У Оливера лапы жутко болят, а призрак опять вернулся!
– Откуда ты знаешь? – откликнулась Имоджин.
– Знаю – и все! – проорала Фенелла.
Сверху, из спальни, донесся бессловесный яростный рык Шарт. Будто дикий зверь. Обе ее сестры – и призрак тоже – застыли на месте и испуганно поглядели на потолок. Сверху послышался яростный скрип кроватных пружин, потом настала тишина.
Фенелла на цыпочках прокралась в кухню.
– По-моему, ей уже пора вставать, а то Оливер неприсмотренный ходит, – шепнула она Имоджин.
– Тсс! – шикнула Имоджин и покосилась на потолок, нервно прижав к груди полбуханки.
Они простояли так целую минуту. Когда показалось, что опасность миновала и Шарт больше не подает признаков жизни, Имоджин мрачно прошептала:
– Кукурузные хлопья кончились.
– Пошли добудем, – сказала Фенелла.
Призрачная сестра двинулась за ними, поскольку помнила, что миссис Джилл видит ее, – протолкнулась сквозь зеленую дверь и пробилась сквозь серебристую в белую школьную кухню, полную завтрачных запахов. Там было спокойно. Две другие женщины в белом сидели друг напротив друга у белого стола и ели кукурузные хлопья. Теперь, глядя на них глазами человека из семилетнего будущего, призрачная сестра видела, что одна из них была неприметная старушка, а другая – молоденькая девушка, едва ли старше Шарт. Чтобы заявить о своей взрослости, девушка выкрасила волосы в непроницаемый, противоестественный черный. Значение имела только миссис Джилл – на остальных можно было не обращать внимания. Миссис Джилл сидела за столом спиной к двери. На нынешнем этапе жизненного пути волосы у нее были перечно-русые. Перечная голова повернулась на стук двери – показался острый профиль и мятая сигарета под верхней губой.
– Вон из моей кухни, – приказала миссис Джилл.
На это Фенелла просто подошла к столу и забрала с него пачку хлопьев. Три женщины в белом неприязненно смотрели на это, но никто ничего не сказал, пока к столу не подошла еще и Имоджин. Имоджин испуганно пригнула голову, изобразила глупую вежливую улыбку, взяла со стола кувшин с молоком и хотела было унести. Стало ясно, что тут больше подходит беспардонная тактика Фенеллы. А Имоджин с ее манерой извиняться напрашивалась на неприятности.
Все три женщины подали голос.
– Э-э! – сказала молоденькая. – Ну-ка поставь на место.
– Вы не имеете права, – сказала старая.
– Еще чего удумали! – Миссис Джилл, как всегда, мгновенно разогналась с места в карьер. – Ни здрасте, ни до свидания, берут еду и уходят! Нахлебницы – вот вы кто! В вашем возрасте я уже вовсю работала! Пора вам, девочки, научиться самим о себе заботиться – хватит таскать все подряд у меня из кухни!
– Это мы так о себе заботимся, – пришибленно пояснила Имоджин.
Миссис Джилл развернулась на стуле. Сигарета яростно запрыгала.
– Мало стараетесь, вот что! Мне надоело, что вы вечно сюда приходите и все подряд тащите. Поговорю об этом с вашей мамой! – Сигарета все прыгала, голос миссис Джилл тоже, визгливый, пронзительный.
Эту тираду все давно выучили наизусть, так что можно было не вслушиваться. Призрачная сестра с надеждой подплыла поближе, чтобы миссис Джилл ее заметила. И миссис Джилл ее заметила – это несомненно. Она смотрела то на призрак, то на Имоджин, то на Фенеллу, и сигарета по-прежнему яростно подпрыгивала на каждой третьей фразе, будто знак препинания. Но миссис Джилл, очевидно, решила, что призрак здесь исключительно для того, чтобы действовать ей на нервы, и придется взвалить на себя еще и этот крест.
– Опять вы со своими дурацкими фокусами! – Сигарета подпрыгнула в сторону призрака. – С меня хватит! – Сигарета подпрыгнула в сторону Имоджин. И в сторону Фенеллы: – Сейчас же пойду пожалуюсь вашей маме!
Похоже, миссис Джилл была настроена серьезно. Она даже привстала на стуле.
Тут вступила Фенелла.
– Идите, если хотите, – безразлично сказала она. – А я пойду и расскажу, сколько всего вы уносите в своей оранжево-зеленой сумке.
Лицо у миссис Джилл разом окаменело. Оно было острое, жесткое, красное, и глаза ее, полные яда, уставились в глаза Фенеллы.
– Ясно, – процедила она. – Понятно. – Она повернулась к своей фаянсовой чашке с кофе на столе. – Только вот что еще не забудь, девочка моя…