Тогда попробуй что-нибудь другое, что тебе больше нравится. А пока играешь, послушай, что я тебе…
– Да не в этом дело! – раздраженно перебила ее Имоджин, рассыпая ноты горохом, будто механическое пианино. – У меня абсолютная память на музыку. Этого я не отрицаю. Но…
– Заткнитесь! – зарычала Шарт с порога.
Изо всей силы брошенная книга угодила Фенелле в живот и сшибла ее со спинки кресла. Следом за книгой Шарт запустила пачкой хлопьев. Пачка попала Имоджин в голову и взорвалась, осыпав ее хлопьями. Хлопья взвились в воздух и дробно обрушились на клавиши.
– Получите! – взревела Шарт. – За адский шум! Я же сказала вам: тихо!
Имоджин повернулась к ней с неимоверным достоинством. По щеке у нее сползал прилипший к слезе кукурузный ошметок. Пока он сползал, Имоджин изучала свирепую мину Шарт: не проявится ли в ней что-то человеческое? Видимо, она решила, что Шарт уже возвращается в лоно цивилизации.
– Мне надо заниматься, – сказала она.
– Только при этом не обязательно болтать сама с собой, будто психованная! – зарычала Шарт и тяжело и грозно задышала носом, будто бык, готовый поддеть кого-то на рога.
– Хочу и разговариваю! – возразила Имоджин. – А ты рассыпала все новые хлопья. Ну-ка убери.
– Это вы меня довели! Сами убирайте! – взревела Шарт.
– А меня ты зашибла насмерть! – оглушительно прогудела Фенелла, вылезшая из-за кресла. Она встала на колени и схватилась за живот. – Вот умру, и мой призрак вернется и будет тебя преследовать!
К этому времени все три кричали одновременно. Имоджин кричала ритмично и для этого мерно ударяла ладонью по клавиатуре. Шум поднялся ужасный. Бум, блямс, визг!
Призрачная сестра висела посреди всех этих воплей и какофонии и дрожала. Она была потрясена не ссорой – к ссорам она привыкла, – а тем, как хорошо она знала пьесу, которую играла Имоджин. Если из этого следует, что она и есть Имоджин, как ее занесло в художественную школу? Все знали, что Имоджин собирается стать концертирующей пианисткой. А тут еще и Фенелла окончательно все запутала, пригрозив вернуться и преследовать Шарт. Фенелла говорила предельно серьезно. И вот теперь она здесь – в виде призрака.
– Да как же мне это выяснить? – закричала она про себя и полетела прочь от этого гвалта.
Вопли становились все тише, тише, и это было большое облегчение. Но внимания сестер сейчас не привлечь – это уж точно. Она от них слишком далеко. Перед глазами снова замаячила чудовищная мумифицированная нога. И когда узкий луч мысленного фонаря опять высветил больницу, сразу вернулось воспоминание о серой шуршащей бумажке, на которой плыли слова.
ОНТАРИО. ГОВАРД ИЗ КУСТОВ.
– Ну конечно! – воскликнула она. – Говард во всем этом участвовал. Он-то мне и нужен.
С этими словами она промчалась между яблонь. Проскочила кусты, пролетела над вытоптанной травой в саду под липами и через стрельчатую дверь ворвалась в школу из красного кирпича. Наполнявший здание гул подсказал ей, что уроки еще идут, но, несомненно, вот-вот начнется большая перемена. Она подплыла к стрельчатой двери с табличкой «IV A». И замерла. Из-за двери до нее донесся голос Самого.
– Какая разница? – сказала она. – Он же не заметил меня в прошлый раз.
Протолкнулась сквозь деревянные доски и окунулась в тепло класса за порогом.
Сам вышагивал туда-сюда перед шеренгой лиц, крючконосый, недовольный, руки у него были сцеплены за спиной, и от этого плечи пиджака топорщились, будто два сложенных крыла. Точь-в-точь орел, беспокойно переминающийся на насесте. Клюнет каждого, кто подойдет слишком близко. Сам был в самом скверном настроении – утреннем: приступы ярости у Шарт были наследственные.
Он говорил, резко кивая на каждом шаге:
– Значит, вы так и не уяснили себе, зачем учить грамматику. Значит, вы заразились этой новомодной чушью. Вы полагаете, что отличать глагол от существительного незачем. Еще раз спрашиваю, Филберт: что такое предлог?
Сидевший прямо перед ним Полудурок Филберт ошарашенно улыбнулся – показалась щель между зубами. При виде этого голова у Самого дернулась, будто орел собрался растерзать Полудурка Филберта. Улыбка на лице Полудурка Филберта погасла.
– Я знаю, что это такое, сэр, просто объяснить не могу, – протараторил он.
– Это неосязаемо, сэр, – добавил с задней парты кто-то сильно умный.
Все головы повернулись поглядеть, кто же это. Среди прочих была и прилизанная, как у выдры, голова Уилла Говарда, а рядом с ним – светло-русый бобрик Неда Дженкинса.
Призрачная сестра рванулась к ним:
– Говард! Послушай!..
– Неосязаемо! – взревел Сам. Хуже Шарт. – В каком это смысле?! – Руки у него взметнулись. Орел раскинул крылья, готовый ринуться на жертву. – Неосязаемое – это то, чего нельзя коснуться. Полагаю, это означает, что вы намерены вообще не касаться темы предлогов. Вот что я вам скажу, мальчик мой…
Пока Сам разорялся, призрачная сестра безрезультатно билась об электрическое жизненное поле, окружавшее прилизанную, как у выдры, голову. Но Говард вместе со всеми остальными глядел, как Сам кричит и раскидывает крылья, и ждал смертельного удара.
Удар последовал. Сам сложил крылья, снова стиснул руки за спиной и притих.
– Превосходно, – сказал он. – Нам нужно убедиться, насколько закоснело это невежество. Я не выпускаю мальчиков из школы без знания основ грамматики. Откройте учебники на странице сорок пять и напишите мне перевод предложений с первого по пятое.
– Сэр, но скоро звонок с урока! – возразил кто-то особенно храбрый.
– Да неужели? – Голова Самого хищно дернулась в сторону храбреца. – Вот досада. Тогда придется работать побыстрее, поскольку ни один мальчик не выйдет из класса, пока не сдаст мне перевод этих пяти предложений.
Воздух в классе сгустился от вздохов и стонов, которые так и не прозвучали, поскольку никто не отважился стонать вслух. Застучали переплеты, зашуршали страницы: все искали страницу сорок пять. Как странно, подумалось призраку, что учителя всегда велят открыть учебник так, словно ты можешь мгновенно найти нужную страницу. Это же невозможно. Раскрывались тетради, извлекались ручки, склонялись головы. Призрачная сестра посмотрела сверху вниз на приглаженный склоненный затылок Говарда. Нет, ничего не выйдет. Желтая шариковая ручка Говарда замерла в воздухе и раздраженно дергалась, будто чирикала что-то неразборчивое: Говард пытался понять, что, собственно, означает предложение номер один. Мысли Говарда занимали исключительно латынь и большая перемена – там уж точно не было места ни призракам, ни даже сестрам Мелфорд, как бы он с ними ни дружил. Вот ручка опустилась. Говард принялся писать.
«1. Мы показываем на слонов…»
Точно! Можно сделать, как на сеансе! Призрачная сестра ринулась на руку Говарда, елозившую по бумаге, и на стиснутую в ней ручку.
«…Подступающих к Риму», – невозмутимо дописал Говард. Призраку не удалось сдвинуть его руку ни на миллиметр. Вот ручка снова поднялась над страницей, зачирикала в воздухе: Говард вникал в предложение номер два. Призрачная сестра ждала в смятении. Вот-вот он снова примется писать, и тогда она толкнет ручку. Ручка опустилась. Призрачная сестра навалилась на нее, надавила изо всех сил.
«2. Многочисленное войско приближается к высокому храму», – написал непрошибаемый Говард. Желтая ручка снова взмыла вверх. Призрачная сестра на грани отчаяния взмыла вместе с ней. Только одно придавало ей сил, чтобы парить над Говардом и ждать следующей попытки. Говард прислал телеграмму. А значит, призраку удалось как-то достучаться до него. Но над третьим предложением он задумался надолго. Должно быть, оно было трудное.
По другую сторону от нее что-то шевельнулось – это красная ручка в левой руке Неда Дженкинса медленно, нерешительно двинулась вниз, к чистой странице.
– Не знала, что ты левша, – сказала Неду призрачная сестра. – Эй!
Желтая ручка Говарда все еще чирикала по воздуху. Может, раз все равно приходится ждать, попробовать подтолкнуть руку Неда?
Призрачная сестра ринулась на красную ручку Неда в тот самый миг, когда стержень коснулся бумаги. Нед держал ручку вяло, небрежно – похоже, ему хотелось только одного: чтобы урок поскорее кончился. И ручка поддалась. Под натиском призрака она дернулась вбок и прочертила длинную волнистую линию. Нед пробормотал что-то в сердцах. Поднял ручку, и жизненное поле его руки электрически затрещало от прикосновения к призраку. Но призрачная сестра не отпустила руку Неда. Навалилась изо всех сил. Жизненное поле затрещало снова – Нед сопротивлялся, хотел поднять руку и убрать ручку с бумаги – оно раскалилось от электричества – лицо Неда сначала залилось нездоровой густой краской, потом кровь отхлынула, и оно стало изжелта-белым, все в крупных веснушках цвета кукурузных хлопьев. Призрачная сестра придавила его руку к тетради. Рука вдруг обмякла. Нед держал ручку еле-еле и глядел на нее не мигая, весь белый. Призрачная сестра испугалась, что у него обморок. Зато ручку удалось сдвинуть с места.
Это по-прежнему было неимоверно трудно. Рука Неда была как мертвый груз – белая, веснушчатая, костлявая. И эта рука привыкла писать почерком Неда. Чужой почерк давался ей плохо. Призраку пришлось налегать, напирать, пихать – и все равно не получалось выводить обычные маленькие буквы. У нее буквы получались большие, нескладные, разлапистые. Поэтому – и еще потому, что писать было так трудно, – пришлось быть краткой.
«Я ОДНА ИЗ МЕЛФОРД НЕ ЗНАЮ КТО ЧЕРЕЗ 7 ЛЕТ ПОМОГИ МОНИГАН ПОМОГИ»
Послание закончилось резким росчерком, поскольку Нед, все такой же белый и ошарашенный, видимо, думал, что она напишет еще что-нибудь. Пришлось выкрутиться из его обмякшей руки и пихнуть ее в другую сторону, чтобы показать, что послание окончено. Нед подскочил. На его щеки вернулся слабый румянец. Призрачная сестра увидела, как он торопливо заозирался. Кто-то из мальчиков уже выходил к учительскому столу и сдавал тетрадки Самому. Почти сразу же раздался оглушительный трезвон: началась большая перемена. От этого Нед снова подскочил и принялся действовать, словно гальванизированный. Ловко – так ловко и проворно, что стало ясно, что он проделывал такое сплошь и рядом, – он вырвал страницу из тетради. То есть не вырвал: он разогнул скрепки в середине и вынул двойной листок целиком – страницу в начале тетради и страницу в конце – и одним молниеносным движением сложил его и убрал в карман. Затем он снова загнул скрепки и застрочил на следующей чистой странице так быстро, словно промедление грозило ему смертью.