От этого всем сразу полегчало.
– Оливер ее узнает, – сказал Говард. – По-моему, это и правда кто-то из вас.
– Ну, она так и говорит, – отозвалась Шарт. – Прошу тебя, кто бы ты ни была, скажи нам, кто ты и зачем явилась к нам.
Призрачная сестра поняла, что объяснять надо как можно скорее. Тело, которое дала ей кровь, потрескивало все слабее, особенно внизу. Она попыталась поглядеть вниз. И увидела высокий полупрозрачный силуэт человека, в основном затуманенный белым, и сквозь него просвечивала зеленая трава в саду. Белые одежды озадачили ее не меньше прочих. Может быть, это больничная рубашка? Но самое неприятное было в том, что между размытым белым и блестящей кровью в миске была щель – а должны были быть ее ноги. Там потрескивание совсем не ощущалось.
Тем временем Имоджин свирепо теребила четырех маленьких мальчиков:
– Вы знаете, кто это? Вы ее узнаете?
Они мотали головами. Похоже, от ужаса они лишились дара речи, и Оливер им мало помог.
Призрак заговорил. Призрачная сестра, как могла, постаралась втолковать им все как можно понятнее. Она рассказала им про Мониган, про Джулиана Эддимена, про больницу. Рассказала, как призраком вернулась на семь лет в прошлое. Но слышала она при этом только непонятные, смазанные обрывки и стонущие ошметки слов – и знала, что и остальные слышат то же самое.
– Мониган… Мониган… жертва… семь лет… жизнь… помогите. Помогите. Помогите будущему сейчас… только вы… помогите кровь Мониган… семь лет… помогите… жизнь… умираю… семь… помогите…
Ее голос все стонал и бормотал, но она с первого же слова ощущала, как он слабеет. Не прошло и нескольких секунд, как ей стало ясно, что его уже никто не слышит. А еще она чувствовала, как Мониган далеко-далеко злорадствует и веселится, что она сказала так мало и упустила такую блестящую возможность.
Поэтому она отчаянно выдавливала из себя слова. А электрическое потрескивание жизни, которую подарила ей кровь, с каждым мигом все слабело, слабело и затухало. Она чувствовала, как оно вытекает из груди, поднимается по рукам, в шею, в голову. И вот оно исчезло.
Исчезло. Она снова лежала на больничной койке и видела серость кругом.
Голос Шарт произнес:
– К ней пускают только по одному. Я пойду. Но должна тебя предупредить…
Шарт перешла на шепот. Пациентка лежала и слушала этот шепот и все думала про кровь. Вдруг они ошиблись? Шарт поставила миску к Мониган в шалаш, и это тревожило пациентку. Вдруг из-за этого обязательства Салли перешли на нее?
Возле ее койки очутился кто-то еще. Правда, пациентка поначалу видела только огромный букет красных и белых роз, которые этот кто-то старательно ставил в вазу.
– Это же прорву денег стоит! – заметила пациентка, крайне тронутая.
– Еще бы. Красивые, правда? Люблю транжирить деньги. Я вытянула их из Самого, чтобы переночевать в гостинице, но теперь придется спать у тебя на полу.
– Вроде бы спать у меня на полу собиралась Шарт, – сказала пациентка.
Она начала сосредотачиваться на посетительнице. И не узнала ее – точно так же, как не узнала поначалу миссис Джилл. Это была красивая и модная девушка, одетая гораздо лучше Шарт. Блестящие каштановые кудри были красиво подстрижены и уложены, лицо красиво и тщательно накрашено. От нее веяло нежным ароматом, а на пальцах, поправлявших розы в вазе, были длинные, яйцевидные красные ногти. Но голос был точно знакомый – хотя теперь он стал низкий, аристократичный и взрослый.
Девушка отвернулась от роз и сказала:
– Шарт говорит, у тебя сотрясение и ты ничего не помнишь, но, судя по последней фразе, соображаешь ты хоть куда. Как ты себя чувствуешь?
При этих словах прелестные накрашенные губы растянулись в улыбке, полной нежности, и показали два крупных передних зуба с широкой щелью между ними.
– Боже милостивый!.. – еле выговорила пациентка. – Ты же Фенелла!
Наверное, прошло не семь лет, а больше, подумалось ей. Этой Фенелле не может быть всего семнадцать.
– А что ты такая модная?
– Это мой лондонский парадно-выездной наряд, – с достоинством отвечала Фенелла. – Я всю Пасху проработала в «Бутс», чтобы скопить на него. Решила, тебе понравится. А прическу мне сделала сестра миссис Джилл.
– А, – сказала пациентка. – Э-э… Ты ведь уже не учишься в школе?
Фенелла вздохнула – а потом ощерилась и сразу стала прежней, десятилетней Фенеллой. Никаких сомнений.
– Учусь, – прорычала она. – Хотела уйти. Я тебе говорила. Жуть как хотела уйти, но Сам не разрешил. Я пригрозила нарочно завалить выпускные экзамены повышенной сложности, если он заставит меня остаться. Может, и завалю – еще не решила. Но я же собираюсь стать оперной певицей, так что все складывается удачно.
– Певицей?!
– Ну да, – кивнула Фенелла. – Послушай.
Она повернулась к стеклянной стене и открыла рот. Оттуда вырвалась протяжная, чистая нота. Пациентке в жизни не приходилось слышать ничего прекраснее. А еще нота была оглушительно громкая – дальше некуда. От нее у пациентки запульсировало все – от головы до подвешенной на вытяжке ноги. За стеклянной стеной повернулись забинтованные головы, оглянулись посетители. А пациентка сразу вспомнила, что Фенелла с детства умела безо всяких усилий издавать гулкие, низкие вопли в два раза громче всех.
– Ой, – сказала пациентка. – Очень красиво, только больше, пожалуйста, так не делай. Тебя выставят.
– Конечно, – ответила Фенелла. – Я просто хотела тебе показать, что голос у меня есть, и еще какой. Я знаю, что ты за меня беспокоилась. Но больше не надо, честное слово. Я хожу на настоящие уроки вокала. Вытянула деньги из Самого.
– Из Самого?..
– Да, – подтвердила Фенелла с легчайшим, не более, намеком на самодовольство. – Месяц назад. Я умею вытягивать из него деньги не хуже тебя. Может, даже и лучше. Я вот как сделала: пришла к нему с таблицей, где в одном столбце написала сумму, которую придется заплатить за уроки, а в другом – стоимость всего того, за что приходится платить другим отцам, а ему нет: ну, за одежду, еду, отопление, карманные расходы и все такое прочее. Даже за год набегала приличная сумма. Страшно было ему показывать. – Фенелла помолчала – похоже, сама слегка удивилась. – Я думала, он будет вне себя от ярости, если ткнуть его носом в то, какой он скупердяй. Ты бы тоже так подумала, да? А он первым делом умножил все на четыре, чтобы понять, сколько он сэкономил на нас всех. И получилась такая уйма, что он страшно обрадовался. А тут я к нему чуточку подольстилась. Есть одна штука, которую вы никогда не замечали, – объявила Фенелла. – Сам обожает, когда ему льстят. Мальчишки это знают. Они вечно подлизываются. А вы этого никак не могли понять – только скандалили с ним все время. Вот я и взяла пример с мальчишек, подлизалась – и за пять минут вытянула из него деньги на уроки вокала.
– Ловко это ты, – восхитилась пациентка.
После этого, как часто бывает, когда навещают больных, у них кончились темы для разговора. Фенелла сидела и смотрела на пакет с кровью – опасливо, но с научным интересом. Ее сестра лежала и думала.
Я Имоджин, думала она. Это все объясняет. Я не чувствую себя Имоджин, и мне не слишком-то хочется становиться концертирующей пианисткой, но я точно она. Вот интересно, не без надежды подумала она, а вдруг моей карьере теперь конец… ой, нет. Я же учусь в художественной школе, точно. Как странно. Минуточку…
– Фенелла! А кто нарисовал твой портрет, который еще стоял у нас на старом пианино?
– С ежевичными кустами, что ли? – спросила Фенелла. – Ты, кто же еще.
Тут обе разом затараторили. Фенелла, естественно, победила: сказались крепкое здоровье и куда более громкий голос.
– Кстати, если увидишь миссис Джилл раньше меня, передай, что я поехала следующим поездом, потому что не успела вовремя вытянуть деньги из Самого.
– Почему…
– На самом деле я, конечно, получила их, как только позвонили из больницы, – продолжала Фенелла. – Но мне было даже подумать тошно, чтобы ехать с миссис Джилл. Она или рассуждает о всяких болячках, или начинает мной распоряжаться. Как будто я не человек, а живая оранжево-зеленая сумка. Так что, если можно…
– Конечно. Она сейчас сидит в травматологии. Шарт ее туда отправила.
На это Фенелла коротко хохотнула – смех у нее неожиданно оказался таким же оглушительным, как певческий голос. И они снова умолкли.
Так не годится, подумала пациентка. Я еще столько всего не знаю.
– Фенелла, который час?
Фенелла поглядела на золотые часики на запястье – несомненно, она вытянула их из Самого, как и уроки вокала.
– Начало пятого.
Еще час прошел.
– Фенелла, а помнишь, к нам являлся призрак?
Фенелла тут же вскинулась. Глаза ее, и без того большие и красиво увеличенные косметикой, стали просто огромные.
– Мы его прогнали. После обеда он исчез.
– Как? Что мы сделали?
Фенелла пожала плечами. Теперь это был изящный жест, но означал он то же самое, что всегда у Фенеллы: она все знает, но не скажет.
– Фенелла, прошу тебя. Мне ужасно важно знать. Как ты не понимаешь – это же я была тем призраком!
– Если ты думаешь, что мы до сих пор не догадались, ты дура, – неохотно отозвалась Фенелла. – Но это было много лет назад. Сейчас никто из нас уже ничего не может поделать.
– Да нет же! – воскликнула ее сестра. – Я знаю, что могу все исправить!
– Этак ты себя в гроб вгонишь, – сказала Фенелла. – Типун мне на язык, конечно. Ну ладно, хотя я не до конца понимаю, как так получилось. Шарт что-то такое сказала, и мы все поехали куда-то на велосипедах, и у нас почему-то получилось, хотя как, я не знаю. В общем, когда мы приехали обратно, призрака с нами уже не было, но мы все промокли, и Уилл и Нед попались, потому что были мокрые.
– А куда мы поехали?
Этого Фенелла, очевидно, не хотела говорить. Она терпеть не могла отвечать на вопросы. Особенно на важные. Обычно в таких случаях она молчала как рыба или притворялась, будто забыла. Ей же всю жизнь было трудно что-то объяснять. Но поскольку вопросы ей задавала тяжелобольная сестра, она взяла себя в руки и ответила: