– Что, уже все?
– Теперь сидим и ждем, когда Мониган явит себя, – сказала Шарт.
Джулиан Эддимен плюхнулся в нагретую траву. Все остальные тоже сели или опустились на колени. В траве было полно цветов: призрачной сестре раньше не попадалось полей, где было бы столько разноцветных, разномастных цветов. Нед Дженкинс принялся нервно собирать по одному каждого вида, через некоторое время Одри вызвалась ему помогать. Они ползали по траве и бормотали: «Такого синенького у тебя еще нет» и «А это дикие фиалки». Тем временем Джулиан Эддимен переместился поближе к Шарт. Похоже, он так и не понял, что то, что у них произошло у телефона, было окончательно. Выждав с минуту, он попытался взять Шарт за руку. Салли это видела, но, похоже, ничуть не встревожилась.
Шарт сердито вырвала руку:
– Это тебе не пикник.
– Ну надо же, а я-то думал!.. – И Джулиан Эддимен лег навзничь и закрыл глаза.
Призрачной сестре очень хотелось, чтобы они относились к делу серьезнее. Мониган собиралась с силами. Она медленно сползалась от краев низины к центру ближайшего кольца бесплотных столбов – и там твердела, раздувалась, росла. Призрачной сестре не было ее видно, но она чувствовала, что происходит, потому что образы убийств и все столбы по краям низины растаяли вовсе, а в центре стали резче. И вот уже Мониган ощущалась как душное мерцание – все гуще и гуще. Поскольку Шарт немного ошиблась с местом, мерцало только с одной стороны, почти что за спинами живых.
Но и они что-то почувствовали. То и дело кто-нибудь оборачивался. Через некоторое время все, кроме Салли и Джулиана Эддимена, уже сидели, беспокойно поглядывая направо. Салли собирала цветы и напевала. Похоже, она присутствия Мониган вообще не ощущала. Джулиан Эддимен притворился спящим. Призрачная сестра только диву давалась. Как будто они начисто забыли полуночный обряд посвящения! Ей подумалось, что воспоминания о нем затуманились в их головах, превратились в дурацкую полуреальную шутку.
И вот Мониган уже стала как толстая подушка из ничего, источающая духоту и трепещущую тоску. Она высилась почти что до тяжелого неба – и совсем рядом с живыми.
Шарт встала и полуобернулась. Все равно она смотрела немного мимо.
– Она здесь.
– Приветики, Мониган! – крикнул Джулиан Эддимен, не шелохнувшись.
Никто не обратил на него внимания. Все, кроме Салли, оставили его лежать и встали лицом туда же, куда и Шарт, – немного мимо.
– Мониган, великая богиня, у нас тут призрак, и этот призрак в твоей власти и просил нас помочь. Что нам сделать, чтобы выкупить его у тебя?
Мониган ответила. Это было как волна зноя – или волна тяжести. Беззвучная, далекая, презрительная.
– Делайте что хотите. Я оставляю за собой право забрать чью-то жизнь через семь лет, начиная с сегодняшнего дня.
– Вы слышали? – воскликнул призрак.
Салли даже головы не подняла, но у остальных сделался такой вид, будто они изо всех сил прислушивались.
– Как будто вибрация, – прошептал Говард.
– Она говорит, что оставляет за собой право забрать чью-то жизнь через семь лет, – сказала Фенелла.
– Так я и думала, – сказала Шарт.
– Мало ли что случится за семь лет! – заявил Джулиан Эддимен из травы.
– Чью жизнь? – спросил Нед, глядя немного мимо Мониган.
Но Мониган соглашалась иметь дело только с Шарт, с верховной жрицей. Ей было забавно возобновить старые церемонии. Все остальные не почувствовали ничего, кроме напора густой духоты.
– Она не говорит чью, – сказала Фенелла.
– Как же нам теперь быть? – спросил Говард. – По-моему, кому-то из вас грозит страшная опасность. Может, предложим ей взамен что-нибудь другое? Ну пусть каждый сделает ей какое-нибудь подношение.
– Хорошая мысль, – сказала Шарт. – Валяй, ты первый.
– Золотая галстучная булавка! – тут же сказал Говард.
Отстегнул булавку и бросил в траву. Она поблескивала там в зарослях клевера, знакомая всем ничуть не хуже, чем сам Говард. Говард никогда не снимал эту булавку, хотя Сам грозился конфисковать ее по десять раз за полугодие. На золоте красовался эмалевый британский флажок.
Мониган задумалась. Давно миновали те времена, когда ей подносили золото. Нет, она не отвергла подношение. Просто не сочла его особенно ценным.
– Говард! – позвала его призрачная сестра. Теперь она понимала, почему Говард уехал в Канаду. – Будь осторожен! Будьте осторожнее! – крикнула она.
– Теперь я, – сказала Фенелла. Она бережно поднесла руки к вискам, а потом сделала вид, будто так же бережно кладет что-то на траву возле булавки. – Кусочек мозга, – пояснила она. – Не весь – весь мне самой понадобится, – а только тот кусочек, каким большие девочки сдают выпускные экзамены повышенной сложности. Я буду уже старая – мне будет все равно.
– Вот тупица! – воскликнул Джулиан Эддимен и выразительно взглянул в небо. Поморгал. – Кажется, дождь начинается.
Призрак не увидел никаких кусочков мозга, но тяжкое мерцание Мониган обдумало и это подношение. И тоже не сочло его особенно ценным.
Тут, видимо, настала очередь Неда Дженкинса. Он торопливо пошарил в верхнем кармане и извлек сложенный листок бумаги, которого явно очень стеснялся.
– Разворачивать не надо. – Он бросил листок поверх булавки. – Она сама знает.
Да, Мониган знала, что там, на бумаге. И обдумала и это. Похоже, бумага была ценнее всего остального, но все равно не стоила жизни.
Тогда Шарт посмотрела на Одри. Призраку подумалось, что это не совсем честно. Одри не имела ко всему этому никакого отношения. Но Одри, очевидно, была убеждена, что участвует в какой-то жутковатой игре, поэтому прыснула и бросила на бумагу букет цветов, который собрали они с Недом.
На это Мониган содрогнулась так иронично и злорадно, что призраку стало страшно за Одри – похоже, та здорово сглупила.
После этого Шарт посмотрела на Салли и Джулиана Эддимена – и все остальные тоже. Но те притворились, будто не замечают. Они в эти игры не играли. Поэтому настала очередь Шарт. Она испуганно шагнула вперед, по-прежнему немного мимо сгустившейся Мониган, держа под подбородком куклу Мониган. Мокрая слизь из куклы сочилась между ее пальцев, когда она сказала:
– Прошу тебя, Мониган, если тебе нужна жизнь, может быть, тебе сгодится Оливер?
– Шарт! – вскрикнула ее призрачная сестра.
Нед Дженкинс крякнул – как видно, хотел возразить, но прикусил язык, – а Фенелла посмотрела на Шарт исподлобья.
– Я все понимаю. – По щеке у Шарт поползла слеза. Она не считала, что это игра, что бы там ни думала Одри. – Я понимаю, он всего лишь зверь, – сказала она Мониган, – зато его ужасно много.
Густое молчание Мониган не выражало ничего, кроме полнейшего презрения.
– Я больше ничего не могу придумать, – сказала Шарт.
Молчание Мониган замерцало от злобы. Подношение должно было быть безупречным. А у Оливера на одной лапе было только три пальца. Оливера она отвергла наотрез.
Призраку было неясно, что Шарт поняла, а что нет. Шарт отвернулась.
– Без толку. – В ее полном смирения голосе слышалось печальное, шаткое облегчение. – По-моему, мы сделали все, что могли.
Она повернулась и положила серую куклу Мониган рядом с остальными дарами.
В этот самый миг все вздрогнули от двойной вспышки белого света. Когда Шарт выпрямилась, над низиной ударил гром – и мощно раскатился вокруг. Джулиан Эддимен тут же вскочил и полез в задний карман. Едва брызнули первые капли дождя, как он развернул полиэтиленовый дождевик и не без самодовольства закутался в него. После чего достал из кармана такую же непромокаемую шапочку и надел и ее тоже.
– Надо было тоже сообразить взять дождевик, – сказал Говард.
И тут обрушился ливень. Хлесткие белые линии дождя с градом сжали круглый плац в крошечный серо-зеленый клочок. Призрачная бойня исчезла за этой завесой, бесплотные столбы растворились. Мониган рассеялась. Теперь призрак не видел ничего, кроме промокших людей, которые, суматошно пытаясь хотя бы отчасти остаться сухими, пригнули головы и бросились наутек, отчего у них под ногами еще суматошнее запрыгали, отскакивая от травы, градины и капли. Семеро живых скрылись за стеной ливня. Один вернулся. Блестящая от полиэтилена фигура метнулась назад, подхватила куклу Мониган и снова умчалась в дождь.
Она открыла глаза и увидела красиво накрашенное лицо Фенеллы, бледное и обеспокоенное.
– Ну слава богу! – сказала Фенелла. – Я уж думала, все – ты умерла у меня на руках. Уже собиралась кричать, звать медсестру.
Запах травы и дождя исчез, сменился ароматом роз, заглушавшим больничные запахи.
Итак, она вернулась, так ничего и не добившись. Никто не сумел поднести Мониган дар, равноценный жизни. А Мониган забрала все, что могла, и ничего не дала взамен. Пациентка едва не заплакала оттого, сколько всего пошло прахом: Говарду пришлось уехать в Канаду, Фенелла теперь не сдаст выпускные экзамены и не поступит в университет, Нед и Одри потеряли все, что им было даровано. А щедрое подношение Шарт – Оливера – презрительно швырнули ей в лицо. Судьба Оливера, пожалуй, единственное, что утешало пациентку. Может быть, все произошло потому, что она сбежала – Имоджин сбежала. Она понимала, что это погубило все.
В стеклянную комнатушку решительно вошла Шарт – столь же естественная и небрежная, как Фенелла – приглаженная и ухоженная. Даже и не скажешь, что сестры.
– Там уже начинают выгонять посетителей, – сказала Шарт. – Вот я и решила вернуться на минуточку.
– Как хорошо! – воскликнула Фенелла. – Шарт, я думала, она умерла!
Она стала рассказывать Шарт, почему ей так показалось, – совсем не похоже на Фенеллу. Должно быть, она и правда очень испугалась. Но пациентке не хотелось ее слушать: она и сама перепугалась. Посмотрела за вздернутую на вытяжке ногу в палату, где началось робкое движение: некоторые посетители собрались уходить. Многие делали это с явным облегчением. Они исполнили свой долг и исчерпали все темы для бесед. Но некоторые, как и Шарт, еще раз забегали попрощаться напоследок. Эти были напряженные и встревоженные. Один из них, высокий, бледный молодой человек с букетом, вдобавок еще и заблудился. Он, похоже, неправильно запомнил, где лежит тот, к кому он шел, и теперь бродил между койками, все сильнее падая духом.