— А позвольте вас спросить, — проповедник указал пальцем на оппонента в толпе, — почему же они приходят?
— Для начала скажу, почему пришли мы. Наши комплексы привели нас сюда. Мы хотели доказать миру, что мы не те, за кого нас держат, доказать самим себе, что мы нечто большее. Но, несмотря на нашу браваду, мы простые люди, и в наших сердцах по-прежнему страх бездны, который мы якобы побороли. Одинокие, напуганные, отвергнутые… А разве женщина не вправе чувствовать то же, что и мужчина, то же разочарование, ту же потребность доказать что-то себе и другим? И разве не правильно, если она доказывает свою состоятельность тем единственным способом, который ей оставило современное общество? Особенно если учесть, что без этого не было бы ни космических перелетов, ни поставок сырья для домоседов Земли, которое затем превращается в механические новинки, разукрашенные вигвамы и четырехколесных золотых телят…
— Но они же шлюхи! — крикнул проповедник.
— Конечно, шлюхи… для тебя и остальных с Земли. А для нас они — женщины, единственные женщины, которые у нас есть. А если у тебя зуд осуждения, то осуждай проституцию корпораций, ибо они, и только они, ответственны за эффективность их продуктов, напрочь лишенных любви!
— Шлюхи…
Угрожающий ропот, витающий над толпой, стремительно перерастал в рев. Кросс почувствовал, как его увлекает водоворот происходящего, услышал свой голос, смешанный с ревом толпы. Увидел побледневшее лицо проповедника, спускающийся полицейский вертолет и потом испуганного человека на шатающейся кафедре, неуклюже ловящего веревочную лестницу. Когда вертолет начал набирать высоту, проповедник погрозил сверху кулаком толпе, которую сам же собрал, и крикнул:
— Армагеддон близится! Все вы, грешники, и воспеваемые вами шлюхи и их клиенты сгорите в его огне!
Есть вещи, которые вы знаете не понимая откуда. В тот момент, когда Вероника увидела Кросса, стоящего в шлюзе «Пандоры», она поняла: он — тот самый. Но это невозможно, твердила она себе. Абсолютно невозможно. Потом, уже в каюте, когда он упомянул а-приори, она вспомнила старого космонавта, однажды рассказывавшего, что в состоянии а-приори могут происходить самые невероятные вещи, а во время а-приори шторма — вообще все что угодно.
Она не до конца понимала, как это возможно. Сейчас, стоя в душе под туманной струей капелек, мягко бомбардирующих кожу, она решила, что будет действовать, исходя из предположения, что космонавт сказал правду и что невозможность станет не такой невозможной, если она в нее поверит. Она чувствовала вполне оправданным то, что делала, и то, что намеревалась сделать. В конце концов, даже монстр имеет право на отца, и в любом случае то, что должно было случиться, случилось несколько недель назад.
— Да? — сказала она, когда в дверь постучали.
— Ваш багаж, миледи.
Она выключила воду и завернулась в полотенце, заранее выбранное. Потом пересекла каюту и открыла дверь. Его глаза при виде ее слегка расширились, но худощавое лицо осталось бесстрастным.
— Занесите, пожалуйста, — попросила она.
Выполняя просьбу, он не мог не коснуться ее тела. Ее учили, что это должно ускорить сближение. Но только не в этот раз. Он поспешно ретировался, пряча глаза.
— Если вам понадобится что-то еще, я у себя в каюте, — сказал он на пороге.
В первый момент она растерялась. Потом внезапно вспомнила, что он простой пилот, и звездная леди, наверное, далеко за пределами его устремлений, поскольку совершенно не по карману. Она почувствовала, как ее уверенность тает.
— Подождите, — остановила она его.
— Да?
— Как долго… мы пробудем в а-приори?
— Чуть больше четырех часов по времени корабля.
— Скажите, а есть вероятность того, что мы угодим во временной шторм??
— Теоретически да. Но вам нечего бояться. В случае зарождения шторма диспетчеры нас предупредят.
— А вдруг что-то пойдет не так? Предположим, они не успеют предупредить, и мы попадем в шторм. Что тогда?
Он наконец поднял глаза и встретился с ней взглядом. Его лицо удивленно вытянулось.
— Вероятно, вы в курсе, миледи, что а-приори — это результат выделения чистого пространства и чистого времени из метафизической, или первичной реальности. После выделения чистое пространство поддается сжатию до такой степени, что парсек становится равен пятидесяти девяти километрам. В той же мере сжимается и чистое время. Но иногда возникает рассогласование, и тогда фазы а-прио-ри могут содержать больше времени, чем пространства. Если угодить в одну из таких фаз — иначе говоря, попасть в шторм, — теряется осознание текущей реальности и начинается повторное переживание субъективной реальности, а именно спорадическое проигрывание эпизодов личного прошлого. По сути, с нами может произойти лишь то, что уже когда-то происходило — с той лишь разницей, что мы будем повторно переживать не только эпизоды своего прошлого, но и прошлого друг друга. В чистом времени индивидуальность размыта.
— А наша реальность? Она может измениться?
Он кивнул.
— Да, вполне. Поскольку в отсутствие реального течения времени она будет во временном отношении к нашей вовлеченности в прошлое, это может втолкнуть ее в совсем непохожую временную плоскость.
Она опустила глаза.
— Значит… вопреки вашему первоначальному утверждению, что-то все-таки может произойти… то, чего не случалось в прошлом.
— Полагаю, да, миледи… Что-нибудь еще?
— Нет… пока нет.
— Я буду у себя в каюте.
После его ухода она закрыла дверь, но не на замок. Позволив полотенцу соскользнуть на пол, подошла к дивану и легла. Она знала, что он вернется, иначе и быть не может. И когда он вернется, его будет ждать радушный прием, такой же, какой раньше ждал других…
Нет, не совсем такой же, подумала она, нахмурившись. Он, в конце концов, будущий отец ее ребенка, ее… монстра. Но, ребенок ли, монстр ли, он будет плоть от плоти его, так же как и ее. И это, вдруг поняла она, совершенно уникально… и необыкновенно чудесно.
Когда стены комнаты начали мерцать, она растерялась. Нет, она не сомневалась, что они попадут во временной шторм. Но она ожидала, что, когда все начнется, он будет у нее в объятьях.
Потом она вспомнила, что слышала о временных штормах кое-что еще.
Подобно ураганам у них есть «глаз»…
Кросс приподнялся на диване, сел. Шторм остался позади. Леди Вероника лежала с закрытыми глазами. Она дышала тихо, почти незаметно. Выражение холодной циничности, подаренное ей цивилизацией, стерлось с ее лица, и сейчас оно походило на лицо маленькой девочки.
Теперь он ее знал почти так же хорошо, как и она себя…
И она знала его почти так же хорошо, как и он сам…
Он сидел, наблюдая за ней, и в нем росло незнакомое чувство нежности.
Потом он подумал: «Но она же звездная леди…»
Потом: «Но она же женщина, единственный тип женщины, который я мог знать и с кем иметь близость… мать моего ребенка, который будет…»
И потом: «Она провела меня. Она знала, она наверняка догадывалась…»
И потом: «Нет. У нее не было свободы воли, не больше, чем у меня. Свободы воли во время шторма нет. По крайней мере, не больше, чем порядочности, сострадания и любви в цивилизации, созданной и ведомой авантюристами…»
И потом: «Но это… Возможно, это любовь, а если и не любовь, то может превратиться в нее в других условиях, в другой обстановке…»
На Гоморре?..
— Гоморра, миледи.
Ее упакованные сумки стояли у двери. Она подняла одну, он взял другую. На ней было белое утреннее платье, ее волосы еще сильнее навевали мысль о спелой марсианской кукурузе, но глаза теперь не имели ничего общего с ледяными озерами Фригидии. Ведь ледяные озера Фригидии никогда не тают.
Она проследовала за ним вниз по спиральной лестнице к открытому люку. Он услышал вздох: перед ней открылся неожиданный вид — поля, фермы, леса, реки.
— Но это не Гоморра, — сказала она. — Где… где космопорт?
— По ту сторону гор. Но не беспокойся, о нас не забудут. Прилетят, заставят вернуться и пройти все бюрократические процедуры. Но я хотел, чтобы прежде ты взглянула на монстров.
Она обвела взглядом раскинувшиеся поля. Вдруг ее лицо побледнело. Кросс услышал, как она опять охнула, а потом — шум детских крыльев и беспечный утренний смех.
— Но почему?.. Они же не монстры! — Ее глаза широко раскрылись.
— Монстры — их родители и родители их родителей… По крайней мере, в глазах Совета Земли и корпораций, таких, как твоя и ей подобных. Какому-нибудь тираннозавру даже птица счастья показалась бы монстром… Понимаешь, для завершения мутации требуется три поколения — возможность этого Совет Земли не учел.
— Почему сейчас не учтет? Зачем скрывать этих дивных созданий?
— У корпораций мощное лобби. Представь только, как информация об этой эволюции, став доступной, отразится на их бизнесе. К тому же, подозреваю, у них врожденный страх перед ангелами. Но я уверен, что это вопрос времени: рано или поздно Совету Земли придется что-то решать, а тем временем «монстры» будут спокойно жить и развивать свое общество.
Первая гоморритянка, красивая голубоглазая девушка с крыльями амура, легко приземлилась на палубу шлюза.
— Добро пожаловать на Гоморру, — сказала она.
Вероника протянула руку, чтобы поздороваться.
— Ох… как же она восхитительна!
— Да, миледи. И все остальные тоже.
— Перестань называть меня «миледи»! А… мои правнуки тоже будут такие?
— Да, будут, миле… то есть Вероника. Но только не твои, а наши.
ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ
Ларами не переставал удивляться собственной меткости. Похоже, он просто не способен промазать! Вороненый револьвер в его ловкой загорелой руке выплевывал пулю за пулей, и с каждым выстрелом еще конокрад валился с седла, превращаясь в пыльную кучу тряпья.
Ларами слышал прерывистое дыхание Эллен за своей спиной и чувствовал, как ее ладонь мягко вжимается в его плечо. Он бросил на нее быстрый взгляд — и ее удивительная красота заставила его вздрогнуть, как будто от резкой боли. Она, как обычно, ободряюще улыбалась, живые блестящие глаза светились любовью и восхищением, а волосы у нее были как облако солнечного света — чистый и светлый символ Дикого Запада, бесконечных прерий, куда он приехал, чтобы жить и любить.