Дверь открылась, и он вошел в просторную гостиную, главной достопримечательностью которой было временное окно с диагональю в два метра. Огромная и сложная хроносетка вылавливала из прошлого любые моменты, интересные зрителю, и выводила их на экран; а в соответствии со стандартами современной архитектуры она функционировала еще и как своеобразный нижний ярус потолка. Если не считать крупного шкафа, который, собственно, и вмещал временное окно, мебели в комнате больше не было.
Пол служил еще и невероятных размеров диваном; лежа на его мягкой поверхности, заложив руки за белокурую голову и закинув ногу на ногу, Юлалия Бернард наблюдала на экране за изнасилованием сабинянок.
При виде Берка она в знак приветствия небрежно качнула ногой в домашней туфельке и вернулась к прежнему занятию. Комнату наполняли крики сабинянок. Берк подошел, отключил окно и взглянул на Юлалию.
— Выметайся, — сказал он.
Она приподнялась на локтях и испуганно посмотрела на него блестящими серыми глазами.
— В чем дело, Антон, мой дорогой? Что на тебя нашло?
Он прошел в спальню, схватил что-то из ее шмоток и, вернувшись в гостиную, швырнул ими в Юлалию. Добавил пригоршню кредитов, прошел к двери и распахнул ее.
— Снаружи тебя ждет такси, — сказал он.
Юлалия сгребла наряды, деньги, а в дверях обернулась к Берку. Ее некогда роскошные чувственные губы превратились в тонкую бледную полоску, а щеки словно запали.
— Кого бы ты ни нашел себе, она тоже будет тебя ненавидеть! — пообещала она. — Ты не мужик, а пародия. Делаешь то, что делают прочие мужики, считая это своим долгом, а не потому, что этого хочешь. Ты…
Он захлопнул дверь и, дрожа, привалился к ней спиной. Потом резко подбежал к временному окну и включил его. Настроил на нужный период времени и опустился на пол; подтянул колени к груди и обнял их. Сосредоточил все внимание на экране, постаравшись отгородиться от всего прочего. Постепенно экран прояснился: свинцовое небо поливало землю дождем, на заднем фоне темнел крупный силуэт грубо сколоченного судна, а на переднем — у неаккуратных и в то же время добротных сходен стоял и командовал погрузкой Утнапиштим. Рабы грузили на борт артефакты и сокровища, их мокрые тела тускло поблескивали в сероватом свете. Утнапиштим выкрикивал приказы на языке, который умер много веков назад; Берк знал наизусть каждое слово, звук, жест. Вслед за сокровищами и артефактами на борт повели животных — сперва по семь, затем по парам. Дождь все усиливался и усиливался. Берк плотнее обнял колени и стал раскачиваться взад-вперед. Зашептал:
— Вверх, взлетай, корабль!
Мэрский бальный зал был крупнее, чем Мэдисон-Сквер-Гарден, и занимал место, где прежде располагался Колумбийский университет. На стенах транслировалось декоративное изображение по последнему писку трехмерной моды: открытый космос, усеянный разноцветными звездами, — а под сводчатым потолком светила люстра в форме спиральной туманности. От широких парадных дверей полированные ступени вели на огороженный, устланный роскошными коврами подиум, где располагались не менее роскошные диваны и кресла.
Когда Берк с Леа Волькер вошли, на подиуме уже собрался цвет общества, а прочие гости — выказавшие свое почтение верхушке — столпились внизу, в ожидании танцев. Все шло так, как Берк и задумывал: не успели они ступить в залу, как взоры собравшихся обратились на них. Одетая в платье-бикини за тысячу кредитов, которое на ходу позволяло мельком разглядеть ее золотистого оттенка загорелые бедра и грудь, Леа являла собой образец пламенной женственности среди тех, кто до момента ее появления знать не знал, какой свет излучает настоящая женщина. Ее черные волосы, уложенные в модную ныне прическу, смотрелись просто поразительно, а в голубых глазах словно бы прибавилось бриллиантового блеска. Глядя на нее краешком глаза, Берк сам не верил, что всего неделю назад Леа была еще босоногой дикаркой в саронге из шкуры антилопы.
Когда они поднялись на подиум, мэр — высокий, белокурый и радушный — вышел им навстречу. Лет ему было примерно столько же, сколько и Берку, — около сорока восьми — а оттенок кожи прямо-таки кричал о долголетии, которое, по счастью, досталось тем, кого бросили на Земле. Рядом с ним встала поразительная рыжеволосая женщина, любовница. Шишки рангом поменьше — тоже с любовницами — выстроились позади мэра. В конце их шеренги Берк заметил Таунсэнда Мэллори, директора Отдела водных путей, одетого в безупречную пару: синие отутюженные брюки и белый с золотой окантовкой пиджак, — и застонал про себя. В стремлении выставить Леа напоказ, он совершенно позабыл, что Мэллори — банту, и этот просчет мог стать смертельным.
— Добро пожаловать, бвана[8] Берк, — сказал мэр, используя эпитет, под которым Берк был известен с самого открытия «Вельда». Потом он выжидающе посмотрел на Леа.
Исполнившись гордости, Берк глубоко вздохнул:
— Мэр Линдквист, позвольте представить мисс Волькер. Леа, это мэр Линдквист.
Линдквист был очарован, в чем поспешил признаться. Затем он представил Леа своей любовнице, а после — повел вдоль шеренги высоких гостей. Берк, обеспокоенный, старался не отставать от нее. Он был уверен, что Леа прежде ни разу не видела полноценного негра. Просто не могла видеть: с тех самых пор, как в кровавые войны времен апартеида негритянское население Южной Африки было практически полностью истреблено, Мировое правительство загоняло изгоев в резервацию Ботсвана. Если сейчас Леа даст волю инстинктивной ненависти, то этим выдаст себя, и Берку конец. Какой же он дурак, решился сыграть в Пигмалиона, поставив на кон свой социальный статус, добытый с таким трудом!
Когда Леа приблизилась к Мэллори, она слегка напряглась, щеки ее немного зарделись. И все же Мэллори она приветствовала тем же учтивым тоном, каким общалась с остальными гостями. Сам Мэллори изящно поклонился, выдавая эмоции — а он был поражен красотой дикарки, — лишь тем, что заморгал чуть чаще. А потом — о чудо! — все закончилось, и Линдквист вскинул руку, давая знак, чтобы заиграла музыка.
Из скрытых где-то в потолке динамиков плавным дождем полились первые аккорды. Линдквист обернулся к Леа:
— Положение дает мне право рассчитывать на первый танец, — сказал он.
Леа подала мэру руку, и он повел ее вниз в танцевальную зону. Берк отправился следом, глядя, как они исчезают в толпе танцующих. Они неплохо смотрелись вместе. Поговаривали, будто у Линдквиста в жилах нет ни капли негритянской крови, что неудивительно: белое население Америки полностью поглотило негритянское, однако изгои — не единственные, кто никак в этом поглощении не участвовал.
Берк проследовал в бар у основания помоста и заказал себе двойной бренди. Правда, выпивка никак не помогла растопить ледяной комок страха в горле, и Берк заказал еще. В столь ранний час в баре клиентов было немного, и двоих из них Берк даже знал: Буффало Билл Макинтайр, владелец Прерий, и Аллигатор Смит — владелец Амазонки. Берк кивнул им в знак приветствия, но решил не присоединяться, как поступил бы в ином случае. Вместо этого, выпив второй бренди, вернулся в бальный зал. Леа он отыскал не сразу; еще больше времени прошло, прежде чем он сумел наконец потанцевать с ней. Ее синие глаза находились вровень с его, и от этого Берк еще острее ощущал, какого низкого он роста. Леа больше не сторонилась его прикосновений, но Берк чувствовал: он ей по-прежнему отвратителен. Он отчаянно пытался придумать, что сказать, а когда наконец нашел нужные слова, вклинился Линдквист и увел Леа.
Берк отошел к стене. Ледяной комок страха в горле сделался больше. Вечер тянулся медленно. Несколько раз Берк замечал в толпе высокую фигуру в белом пиджаке — Таун-сэнда Мэллори; вспомнив, каким эпитетом Леа наградила его, Берка, еще в вельде, он ужаснулся при мысли о том, что Мэллори может пригласить Леа на танец. Однако страхи остались страхами: Мэллори так ни разу к ней и не приблизился.
Вспомнив о собственном статусе, Берк решил перетанцевать с любовницами различных шишек. С Леа удалось позже потанцевать еще разок, и наконец, когда вечер завершился, он испытал лишь облегчение. Но когда они покидали бальную залу, Леа слегка вздрогнула; проследив за ее взглядом, Берк различил справа от выхода, в тени — и то лишь благодаря белому пиджаку — высокую фигуру. Впрочем, Леа ни словом не обмолвилась о Мэллори, и вскоре они уже летели на аэротакси к Садам Афродиты.
Берк велел водителю-андроиду ждать и проводил Леа до двери дома. Июньская ночь была тепла и благоухала, а яркий свет почти полной луны, казалось, сделался осязаем.
— Тебе ведь понравилось, да? — спросил Берк, останавливаясь у окаймленного кустами порога.
Взглянув на залитую лунным светом лужайку, Леа ответила:
— Очень, очень понравилось.
— Мэр — сам очарование.
— Ральф? Да, он и правда очарователен.
— Думаю, — откашлявшись, продолжил Берк, — нужно прямо сейчас, раз и навсегда, прояснить один момент: то, что ты моя любовница лишь на словах, не дает тебе права… путаться с другими мужчинами.
Леа залепила ему такую пощечину, что онемела щека. И вот Берк уже стоял на пороге дома в полном одиночестве.
Он постоял у двери еще некоторое время, ведя мысленный спор. Свое обещание он сдержал лишь наполовину: дакгило-замок теперь срабатывал от прикосновения большого пальца Леа — как его и его пальца тоже. Ничто, кроме гордости, не мешало сейчас открыть замок и войти, а в делах сердечных Антону Берку гордость не мешала никогда.
Он попытался вообразить, что там делает Леа. Он почти наверняка знал, что она сейчас настраивает окно времени, готовая смотреть через него на сцены расправ, несколько часов кряду. Спать она ляжет не скоро. С тех самых пор, как Берк устроил ее в любовном гнездышке, Леа каждую минуту свободного времени проводила у экрана: сидела на полу, скрестив ноги, и наблюдала казни, одну за другой, одну за другой. Берк вздрогнул. Нет, сегодня он ее силой брать не станет. Возможно, позже, когда она еще немного окультурится…