ДА БУДЕТ НОЧЬ!
Глубинные течения в космосе — явление редкое, но если одно такое подхватит, можешь смело прощаться с семьей и друзьями, потому что больше их не увидишь.
Течение, утянувшее мой одноместный катер во время маневров 2324 года у Проциона-16, протащило меня примерно через полгалактики. В общем, когда я вынырнул в нормальном пространстве, вокруг не оказалось ни одного знакомого созвездия.
Для протокола: мой серийный номер в системе — КФНЗ-44В-6507323, звание — пилот ракетного катера второго класса, имя — Бенджамин Хилл. До призыва я преподавал в школе.
Должно быть, течение оказалось не без совести, потому как позволило катерку всплыть возле звезды, окруженной шестью планетами. В голову не пришло ничего лучше, кроме как окрестить систему Системой Икс; и я направился к планетам, надеясь отыскать среди них пригодную, где получилось бы прожить остаток лет. Икс-4 показалась вполне сносной: наклон оси — 2,3 градуса, а значит, есть смена сезонов; спектроанализ показал наличие атмосферы земного типа. Еще у планеты имелась луна: огромная, вращавшаяся по такой же орбите, как луна вокруг Старой Земли. Впрочем, в лунах я не нуждался, а потому, удостоив спутник беглого взгляда, направил катер к планете, дабы присмотреться к потенциальному дому.
Примерно четыре пятых поверхности покрывали океаны, среди которых нашелся лишь один пригодный для жизни материк. Небольшой массив суши, от которого подобно рукам и ногам, отходило четыре длинных луча. Прочие континенты, если можно их так назвать, располагались в арктической и антарктической зонах. Если не считать прибрежных территорий, то к теплокровным созданиям они были столь же гостеприимны, как скопление айсбергов.
Что ж, один континент — лучше, чем ни одного. Я стал кружить над материком, и в то же время, словно бы дождавшись, что я, наконец, сделал выбор, сдох ионный двигатель.
Видимо, течение все-таки оказалось бессовестным.
Спасли меня реверсивные двигатели и тормозной парашют. Двигатели позволили дотянуть до поверхности, — пусть и в районе скалистых гор — а парашют позволил мягко приземлиться, так чтобы не сдетонировал боекомплект. Сел я в сумерках и когда выходил из шлюза, на небе как раз показалась луна.
Я сказал «луна»? Оговорился, значит. Технически определение верное, однако при виде этого спутника на ум пришло другое слово. «Человек», а то и «бог». Сейчас уже не вспомню.
Образ человека на лунной поверхности — феномен, знакомый каждому, кто бывал на Старой Земле, а сами спутники с лицами — явление, что встречается не реже хвостатых комет. Если долго и пристально смотреть, то лицо можно увидеть во всем. Однако тут лицо было не на луне, оно было самой луной. Или, точнее, той ее стороной, что была невидима от меня, когда я подлетал к планете. Поэтому, занятый посадкой, я ее проглядел. Целиком же луна представляла собой голову.
В отличие от прославленного спутника Старой Земли, эта луна была молода, чего не скажешь о ее лице. Физиономия старого-престарого человека, — брезгливого хрыча, ненавидевшего планеты, людей, ненавидевшего свет и смех, в общем, ненавидевшего всех и вся. Его угрюмостью был пропитан даже льющийся на планету свет.
Я вернулся на борт и направил на луну один из телескопических прицелов, навел фокус. Лоб оказался плато, брови — лесистыми прибрежными зонами, глаза — морями. Нос — горной грядой, губы — парой пустынных кряжей, бородатые щеки — лесистыми долинами. Подбородок — тундрой, а уши — мезами. Плато-лоб, поднимаясь, переходило в «безволосую» макушку. Атмосфера сглаживала этот вид, но не настолько, чтобы смягчить строгость выражения.
Плато, пара морей, горная гряда, два кряжа, два плоскогорья, палеозойский лес и тундра — занятное сочетание, ничего не скажешь, — однако впечатляющей такая портрет-ность мне не показалась. Я — выходец из продвинутого общества. Но как насчет членов отсталого общества? Вернее расы людей, построивших примитивное селение, которое я заметил, опускаясь на горный склон? Какова была бы — точней, была — их реакция на подобный феномен?
Ответа я не знал, и потому вопрос тревожил меня. Плюнув, я отправился спать. Всю ночь пролежал в полудреме, пытаясь забыть прежнюю жизнь, к которой не суждено вернуться. Наутро собрал кое-какие жизненно необходимые вещи, чтобы точно дойти до деревни, спрятал в карман небольшой ионный пистолет, — так, на всякий случай, — запер люки катера и стал спускаться с горы. Есть люди, которым для насыщенной жизни никого рядом не надо. Так вот, я не из таких.
Как Заратустра, в одиночестве я спускался с горы. Однако в лесу у подножья не встретил старика, собиравшего корни, зато повстречал девушку, купавшуюся в ручье. Признаться, тот спуск дался мне значительно сложнее, чем нынешнее его описание. Местами я шел, местами сползал по камням на брюхе, и это заняло у меня три дня — каждый по двадцать шесть часов, — а львиную долю четвертого я брел по лесу.
Волосы у девушки были золотисто каштановые, но мокрые смотрелись гораздо темнее. Глаза — серые, большие, ярко блестящие; нос — привлекательный; губы — довольно пухлые, а подбородок — с ямочкой. До этой встречи меня одолевали сомнения: вдруг аборигены окажутся негуманои-дами. В архивах есть записи, что на некоторых планетах типа Старой Земли живут отнюдь не представители человеческого разума. Однако при виде девушки все сомнения рассеялись. Если на то пошло, человека она напоминала безусловно; внешне, во всяком случае. Наблюдая за тем, как мелькают над водой ее длинные пропорциональные ноги и изящные руки, я ощущал себя Адонисом, подглядывающим за Венерой. А если сравнение не совсем удачное, то вина в этом полностью моя: если из меня Адонис — так себе, то девушка в ручье — вылитая Венера, да еще какая.
Расположившись в подлеске, я ждал, когда она вылезет из воды, оденется и пойдет домой. Наконец девушка выбралась на берег и начала обтираться грубым хлопковым полотенцем, дрожа при этом на холодном весеннем ветру. Затем натянула хлопковое нижнее белье и расстелила на земле похожий на коврик отрез непонятного материала, легла на него и завернулась так, что наружу остались торчать только ее голова с плечами да лодыжки. После чего с трудом встала на ноги. Сексуальности в ней теперь было, как в дымоходе. Казалось, уже ничто не нанесет большего урона ее женственности. Как бы не так. Девушка натянула бесформенное серое платье, укутавшее ее с шеи до щиколоток и сделавшее похожей на серый конус. Так оживший дымоход превратился в оживший вигвам.
Наконец, надев пару грубых башмаков, она извлекла из объемистых недр серого платья гребень и принялась расчесываться. Волосы ниспадали ей на спину, до самой поясницы; уж не знаю, как девушка умудрилась расчесать их по всей длине, да еще уложить в узелок размером не больше бильярдного шара. Однако она и причесала и уложила, а после водрузила на голову чепец под стать платью, да еще скрывший половину лица. Так она преобразилась до неузнаваемости, но к счастью — или к несчастью, тут уж как посмотреть — у меня хорошая память.
Тропинка, по которой ушла купальщица, начиналась у противоположного берега ручья. Я дождался, пока девушка скроется в чаще, перешел вброд ручей и рысцой побежал ей наперехват. Опередив девушку, вышел на тропинку и лег, сделав вид, что упал. Трюк исполнить оказалось не так уж сложно: три дня спуска по горному склону и три четверти местных суток в лесу вымотали меня изрядно. А спринт так и вовсе чуть не угробил.
Одним глазом я приглядывал за дорогой — на тот случай, если вид моего беспомощного тела вызовет не совсем ту реакцию, на которую я рассчитывал. Зря волновался: едва выйдя из-за поворота и увидев меня, девушка обратилась живым и неустанным воплощением заботы; она налетела на меня, как вихрь и сама женская нежность. Упав на колени рядом со мной, — тот еще подвиг, в ее-то одежде, — она потрогала мой лоб. Приложила ухо к груди и послушала, как бьется сердце. Все это время я подглядывал за ней, чуть приоткрыв глаз. Наконец открыл оба глаза и приподнял голову, посмотрел ей в лицо. В этот момент мы с ней едва носами не терлись.
— Pervitu es lliren? — спросила она, резко выпрямившись.
Я сел. Изложить легенду: якобы я покинул деревню (раз есть одна, должны быть и другие), как-то там утратил память и заблудился в лесу — оказалось непросто. Пришлось импровизировать: объясняться знаками, которые я изобретал на ходу. Но в конце концов я справился и был вознагражден теплым взглядом, исполненным сочувствия и понимания. Девушка помогла мне встать и указала вдоль тропы в сторону деревни. Такими же придуманными на ходу жестами объяснила, что мне надо идти с ней и у нее дома обо мне позаботятся. Она даже хотела плечо мне подставить, однако я, хоть и шкурник, доверием женщин не злоупотребляю.
Мы медленно брели по тропинке, и она то и дело бросала любопытные взгляды на мою грязную космофлотскую форму. Оставалось надеяться, что мой наряд не сильно отличается от мужской одежды аборигенов. По-видимому, так оно и было: довольно скоро любопытство девушки угасло. Постепенно тропинка превратилась в широкую, изрытую колеями дорогу. Судя по следам, тут проезжали фургоны, запряженные конеподобными животными. Вдоль пути журчал ручей, на противоположном берегу которого, в подлеске, мелькали дикие звери. На стволах некоторых деревьев были вырезаны непонятные письмена. Кругом пели птицы, и вечер полнился их сладостным хором. В тенистых участках еще лежал снег… Что-то рановато моя спутница решила искупаться в ручье.
Постепенно тени удлинялись, и, судя по тому, как моя провожатая ускорила шаг, она торопилась добраться до дома еще засветло. Заметно похолодало, и мне показалось, что я понял, в чем причина спешки. Однако действительно я все понял, когда стемнело. Девушка упала на колени, прямо посреди дороги, и склонила голову. Она боялась.
Боялась дурацкого спутника, взошедшего на небе.
Тогда я тоже поспешил упасть на колени. Молиться, — позже я выяснил, что просила она о прощении за то, что оказалась после захода солнца за пределами селения да еще в компании мужчины, с которым не была помолвлена, — я не собирался, однако вышло так, что этот жест пришелся кстати. Минуло несколько мгновений, и девушка поднялась с колен, взглянула на меня с благодарностью.