Долгое время фрау не могла пошевелиться. Она стояла и смотрела на подлесок, в котором исчез Анаксель, и вид у нее был такой, будто на нее обрушился кусок неба. В каком-то смысле так оно и было. Пройдут годы и годы, но фрау Шнабель уже никогда и не станет прежней.
Наконец она очнулась и сделала первый робкий шаг в сторону подлеска. Нет, она не лежит в постели над свиным загоном и точно не спит, все это явь. Значит, надо следовать за ним. Подойдя к поляне с волшебной башней, она услышала отдаленный грохот, но никак не соотнесла его с той пустотой, которая открылась ее взгляду. Да и как она могла связать одно с другим? Всем известно, что волшебные башни беззвучно растворяются в воздухе. Была башня — и нет ее.
Всхлипывая, фрау Шнабель присела на землю. Слезы падали на грубую ткань ее простого платья. Еще в тот момент, когда Прекрасный Принц произнес волшебные слова, она поняла, что у нее нет надежды. И все-таки надеялась… Когда он взял ее на руки и понес, надежда эта вспыхнула ярко, как свеча. Но почему же он передумал, почему решил вернуться в волшебную башню к своей златовласой принцессе? Может быть, фрау Шнабель чем-то его обидела?
Нет, не могла она его обидеть. Чем дольше она думала, тем сильнее верила в простую и ясную причину произошедшего: в последнюю секунду обязательства перед страной и златовласой принцессой взяли верх над чувствами к бедной крестьянской девушке, которая случайно встретилась ему на пути. Принц остался верен чувству долга и своим высоким принципам, как и положено сыну Короля. Конечно, ее выводы никак не объясняли исчезновения башни; но, подумав еще немного, она решила, что это проделки старой ведьмы из хижины на краю леса. В конце концов, ведьмы вечно устраивают какие-то исчезновения.
Разобравшись во всем, фрау Шнабель снова разволновалась. Ей до смерти хотелось все это кому-то рассказать! Но кому же, кому? Только не супругу, это понятно. Прекрасные принцы — вполне пристойная тема для разговора супругов, но только не в том случае, когда определенный принц берет определенную жену на руки и несет в тридевятое царство с определенными намерениями, а именно, чтобы жить долго и счастливо. Родители умерли, так что им тоже ничего не расскажешь, впрочем, даже если бы они были живы, то не поверили бы. Тогда кому? Никого здесь больше нет, кроме госпожи Гётель, старухи, которая живет на краю леса.
Фрау Шнабель вздохнула.
Нет, ей она точно ничего не расскажет. Умрет, но не расскажет.
Тем не менее, как это часто бывает, рассказала она все именно госпоже Гётель. Ведь старая дама была не только ведьма, но и акушерка, а фрау Шнабель уже некоторое время носила под сердцем ребенка, о чем и сама не догадывались. Страсть к поеданию колокольчиков-рапунцель и некоторые другие признаки могли бы заставить ее задуматься о такой возможности, но никто никогда не рассказывал ей о пестиках и тычинках, и она пребывала в блаженном неведении относительно своего состояния.
То, что она рассказала госпоже Гётель о своих приключениях в лесу, имело мало общего с действительностью, и не только потому, что фрау изрядно романтизировала происшедшее. Просто разговор шел во время родов, и от боли у фрау Шнабель малость помутился рассудок. Но в любом случае, мы бесконечно благодарны ей за дошедшее до нас через фольклор свидетельство высадки инопланетного десанта на земле. И хотя, исключительно от одиночества, фрау в итоге идентифицировала себя с принцессой, которая, что вполне естественно, сидела в башне, и изменила ряд других деталей так, чтобы они соответствовали придуманной ею истории, мы должны признать: описание ШКППК, которое дала фрау Шнабель — почти фотографическое. Судите сами: «Башня без лестниц и дверей, но с маленьким окошком наверху». Что же касается пароля, с помощью которого Анаксель активировал подъемную ленту, то до нас этот текст дошел практически дословно. Ни фрау Шнабель, ни народ, передававший легенду из поколения в поколение, так и не решились изменить волшебные слова Анакселя. Возможно, именно их звучание так повлияло на фрау Шнабель, ведь фонетические соответствия в ее родном языке и придали событию особый оттенок, без которого легенда не стала бы легендой. Эти слова мы все хорошо знаем с детства, и они переведены на множество языков:
Рапунцель, Рапунцель, проснись
Спусти свои косоньки вниз.
ЛЕС БЕЗУМИЯ
Мортби вскинул руку, делая остальным знак остановиться, и вброд пошел через ручей. Формально не он руководил экспедицией, но раз уж ему удалось уговорить Бюро галактических исследований организовать конкретно эту, то в сложившейся экстренной обстановке он чувствовал себя вправе принять командование. На противоположном берегу он увидел две цепочки следов: одна вела из лесу, вторая — обратно. Это были следы раздвоенных копыт. Кроме того, у кромки воды обнаружились две круглые вмятины: обладатель копыт — кто бы он ни был — припал тут на колени и пил.
Сердце Мортби колотилось. С самого начала, едва услышав о Телиставве, он понял, что напал на след внеземного аналога мифа о сатирах. И вот ему попалось первое вещественное доказательство, что контавабский человек-козел реален. Сперва Мортби опасался, что Талиставва — существо из прошлого, и легенды, которые ему поведали жители равнин, — это лишь наследие предков. Но теперь-то он понял: все не так.
Оторвавшись от созерцания следов, Мортби выпрямился и взглянул на отряд, оставшийся по ту сторону ручья: Брюс Саммертон с утонченными чертами лица, Анита Моррисон с золотисто-каштановыми волосами, заплаканная София Мазур, Жюн Вондрю с телом, как у богини. На лицах коллег застыло выражение — смесь страха и любопытства. На лице Софии преобладал все же страх: она любила Рейнмана.
— Я пойду вперед, поищу тропу, — сказал Мортби. — А вы ждите здесь, пока не вернусь.
Чем дальше он отходил от берега, тем тверже становилась почва, и постепенно — метров через десять — следы раздвоенных копыт совсем исчезли. Мортби некоторое время стоял по колено в зарослях папоротника и цветов, оглядывая покрытые трещинами стволы деревьев с темными листьями и стараясь задавить в себе странное неуютное ощущение; затем вернулся к берегу. Оказалось, группа уже перешла ручей и толпилась у следов.
София быстро обернулась, и Мортби в ответ на тревожно-вопросительный взгляд сказал:
— Пока еще не знаю, но вряд ли Рейнмана похитили. Судя по глубине следов, существо, которое их оставило, не слишком крупное, а Рейнман — далеко не пушинка. Похоже, ему взбрело в голову в одиночку, на свой страх и риск, отправиться в чащу.
— Посреди ночи, голышом? — София покачала головой. — Алан, ты сам в это веришь?
Мортби пожал плечами:
— Как бы там ни было, мы тут только время тратим зря. Вернемся к лагерю другим путем — может, отыщем какие-нибудь следы Рейнмана.
Мортби повел отряд через лес, который был как зачарованное место, полное деревьев, цветов, тенистых прогалин, прудов и обрамленных зарослями тростника озер; полное пьянящих ароматов, переносимых нежным ветерком. Мортби с первого взгляда влюбился в этот лес, но вернуться сюда его заставила не любовь, а предчувствие славы, которую принесет открытие. А оно близко, в этом Мортби не сомневался. Он был страстным мифологом, а еще — эвге-меристом. Не просто верил, что в галактике существуют аналоги земных мифов, но и в то, что у всех мифов есть реальные прототипы. Он уже отыскал за сотни световых лет от Земли эвгемерические параллели с мифами о богах Асгарда, Махабхараты и вавилонского эпоса о сотворении мира. И вот, на Денебе-12, самой отдаленной точке цивилизации, он оказался на пороге открытия параллели мифа о сатирах.
Правда, в настоящий момент куда важнее было отыскать Рейнмана.
Жюн Вондрю догнала Мортби и — к его неудовольствию — пошла рядом. С самого начала экспедиции она не отлипала от него — как София не отлипала от Рейнмана, а Анита — от Саммертона. Мортби никогда не разделял теорию Бюро о том, что экспедиционная группа лучше функционирует, если ее набирают из сверстников, а они потом еще и разбиваются на парочки. Мортби обладал ясным и хорошо отлаженным мыслительным аппаратом, в котором мыслям о сексу отводилась отдельная секция «С», а мыслям о работе — отдельная секция «Р». И хотя в тридцать один год он уже не полагал, будто от секса можно совсем избавиться, его походы в секцию «С» случались куда реже, чем в секцию «Р». Более того, длились они недолго.
Жюн Вондрю была воплощением секса. Каждый изгиб ее тела кричал о сладострастии; своей походкой она словно воспевала секс пятистопным ямбом: гиацинтовые волосы придавали ему оттенки классики, а глаза — глубину. В юности она могла бы стать рекламным воплощением мужских желаний, однако сейчас она была всего лишь разочарованным мифологом с фрейдистским уклоном.
— Это ведь был сатир, да? — спросила она.
Надеждами Мортби делиться не спешил.
— Почему сразу сатир? Почему не дикий козел?
— Козел о двух ногах? Алан, я тоже видела следы, видела отпечатки колен на берегу. Ты и сам понимаешь, что это сатир.
— Возможно, его подобие, — уступил Мортби. — А может, даже некий аналог самого Пана. Судя по описаниям аборигенов, этот человек-козел не просто дух, а божество. О том же говорят и периодические жертвоприношения, хотя я так и не смог в них разобраться. Понял только, что местные верования основаны на некой форме анимизма.
— Как по мне, обычай посылать пару влюбленных в идиллический лес больше отдает культом секса.
— Для тебя, может, и отдает, — иронично заметил Мортби.
Наконец они вышли из леса к лагерю, который больше напоминал деревеньку. Тщательно проработанная окраска шести пластиковых палаток создавала трехмерный эффект обшитых вагонкой и крытых гонтом домов раннего американского периода. Они образовали улочку, ведущую к палатке — общественному центру, который словно был сложен из кирпичей и покрыт шифером, однако на деле его собрали из того же универсального пластика, что и прочие «дома». Рядом с ОЦ — как привыкли называть эту палатку обитатели лагеря — стоял гусеничный турбо-грузовик, на котором группа два дня назад выехала из приграничного городка Б’крован и пересекла равнину.