Он снова чуть не падает, когда я выталкиваю его в коридор. Я захлопываю дверь и слышу быстрые удаляющиеся шаги. Потом возвращаюсь в спальню.
— Он ушел, Марианна.
Она лежит, свернувшись калачиком. Я сажусь на кровать рядом:
— Он ушел.
Она медленно распрямляет ноги и поворачивается на спину. Ее щеки розовеют.
— Твой бывший любовник? — спрашиваю я.
— Ну… в некотором смысле.
— Почему не сказала раньше?
— Я… я боялась.
— Вот и зря. Я бы понял.
— Думаю, ты и сейчас не понимаешь.
«Все я понимаю, Марианна», — говорю я про себя.
— Он… не вернется?
— Это вряд ли. Но все равно, когда меня нет дома, закрывайся на замок.
— Он может выломать дверь.
Меня разбирает смех:
— Ну, дверь-то ему точно не по зубам.
— Вэйн, ты на меня не сердишься?
— Нет.
Она протягивает руки.
— Давай займемся любовью.
— Только не сейчас, я устал.
— Тогда позже?
— Возможно.
Люди за барьером играют во дворах в похожую на крокет игру, неспешно прогуливаются, греются в парке на солнышке и беседуют — красивые люди из будущего. Они не смогли захватить с собой площадки для гольфа, но я уверен, телевизоры у них есть.
Когда Марианна утром уходит принять душ, я достаю из-под кровати чемодан, открываю и рассматриваю панель. На ней ряды заглубленных циферблатов и тумблер, с помощью которого устройство включается. Где-то внутри должен находиться источник питания. Наконец я нахожу скрытое гнездо, вытаскиваю батарейки и ставлю крышку на место. Таких батареек я еще не видел. Они столь маленькие, что даже не оттопыривают карман рубашки. Я захлопываю чемодан и убираю его под кровать.
В последующие дни я наблюдаю, как моя возлюбленная стареет.
Она не подозревает, что я вытащил батарейки. Возможно, она и не знает, что ее устройство работает на батарейках. Ночами обходя свой участок, я мысленно представляю ее лежащей на кровати в паутине проводов, тянущихся из чемодана.
В первую очередь возраст проявляется в ее глазах. Я вижу, как выцветает их голубизна, как они все глубже проваливаются в череп. Скулы заостряются. Походка становится шаркающей.
Я не садист, поэтому ставлю батарейки на место.
Марианна молодеет на глазах. Моя совсем было зачахшая возлюбленная снова цветущая роза. Ее глаза полны желания. Но я больше не могу его утолять.
— Ты догадался, да? — спрашивает она однажды утром.
Я киваю. Потом иду в спальню и достаю чемодан:
— Ты еще можешь вернуться назад?
Она старается не смотреть на меня:
— Да. Он меня примет.
Я вызываю такси. По дороге спрашиваю:
— Для тебя нет места в твоем времени?
— Увы, нет. Нас слишком много, и выбор невелик: либо прошлое, либо эвтаназия.
— Значит, твоя колония не единственная?
— Они есть в каждом веке. — Она передергивает плечами. — Я не хочу стареть. Не хочу умирать.
— Никто не хочет.
Экскурсантов возле колонии не так много. Мы выбираемся из такси и идем по пашне, пока в поле зрения не появляется ее окно. Потом мы выжидаем момент, когда оба охранника скрываются за изгибами силового поля. Ее «любовник» наблюдает за нами из окна. Он исчезает и через минуту появляется из-за угла дома. В руках у него распылитель. Он прожигает отверстие в силовом поле, и Марианна с чемоданом в руке перепрыгивает на ту сторону.
Он забирает у нее чемодан, они обнимаются и, взявшись за руки, идут к дому.
Сегодня днем они, вероятно, будут играть в крокет. Потом обязательно выйдут на прогулку. Возможно, посидят в парке, поболтают с соседями. Вечером будут смотреть телевизор или эквивалент телевизора из будущего. Смотреть программы, передаваемые из будущего, с актерами, которые еще не родились. Сидя перед экраном, они, вероятно, будут держаться за руки, будут притворяться, что прошедшая юность еще живет в их омоложенных телах. Потом лягут спать. Но они не займутся любовью, потому что старики, какими бы красивыми они не были, в душе остаются стариками.
Дома в колонии сделаны из стекла, и я не осмеливаюсь бросать камни в других. Со временем даже сделанные из армированного стекла дома ветшают и рушатся.
Один из охранников появляется из-за изгиба силового поля, и я машу ему рукой. Он машет в ответ. Без сомнения, ему интересно, что я здесь делаю. Не дожидаясь, пока он сообразит потребовать у меня пропуск, я ретируюсь.
Сегодня ночью не моя смена. Я найду какой-нибудь бар, где молодежь выпивает, танцует и наслаждается своей юностью, присоединюсь к ним и буду наслаждаться своей. И если мы продолжим наслаждаться достаточно долго и достаточно громко и постараемся не бросать камни в других, то, возможно, наши стеклянные дома рухнут нескоро.
ДАЛЬНИЕ РОДСТВЕННИКИ
Кладбище было небольшое, и я без труда нашел ее могилу.
Конечно, я знал, что ко времени моего возвращения она будет давно мертва.
Могилы ее родителей находились рядом, а братьев и сестер у нее не было.
Я унес ее с собой к звездам. Старался оставить в прошлом, но не смог. Мои коллеги-астронавты, Бомон и Моррис, не догадывались, что она все время со мной: я никогда не давал воли воспоминаниям.
Розы, которые я положил на ее могилу, уже начали вянуть под лучами летнего солнца.
Я еще раз прочитал поблекшую надпись на надгробии:
Бет Холлман. 6 апреля 1989 — 4 мая 2021
Холлман — ее девичья фамилия, значит, она так и не вышла замуж.
Но почему же она умерла такой молодой?
Я должен был жениться на тебе, Бет. Я так этого хотел! Но тогда бы они вычеркнули меня из списка. Астронавт, который путешествует со скоростью света, должен быть свободен от земных привязанностей.
Мне пришлось выбирать. Я выбрал звезды.
Потом я их возненавидел. Мерцая голубым светом, они смеялись надо мной, над моей жизнью, которую превратило в пародию сокращение Фицджеральда-Лоренца.
Старик и юноша одновременно, я стоял возле могилы.
Лучше бы я лежал там, рядом с тобой.
Неведомо откуда налетел ветер и взъерошил выгоревшую на солнце траву. Растущие вдоль узкой кладбищенской дороги клены зашептались друг с другом, охваченные дыханием ветра. Новенький «родстер», который я купил на часть выплаченных мне денег, томился в полуденной тени деревьев. Возле него стояла другая машина — элегантный красный «понтиак». Я и не слышал, как она подъехала. Из автомобиля вышла девушка в летнем белом платье и, лавируя между надгробий, направилась в мою сторону. Походка у нее была точно как у Бет — легкая и уверенная. Каштановые непокорные волосы, такие же, как у Бет, падали на плечи. Округлое, как у Бет, лицо, знакомый изящный нос, темные брови вразлет…
Я не верю в привидения, но, когда она подошла ко мне и остановилась, я изумленно застыл. Она смотрела не меня так, словно мое появление здесь поразило ее не меньше. Потом я рассмотрел ее. Да, сходство с Бет несомненное, но есть и различия. Тот же округлый овал лица, но нет полудетского невинного выражения, и подбородок более твердый. Нет и очаровательной родинки на щеке. А вот глаза… глаза те же самые: карие, глубокие, с золотыми искорками.
Она долго молчала, как будто все слова на время вылетели у нее из головы. Потом подалась вперед, поцеловала меня в щеку и тихо произнесла:
— Добро пожаловать домой.
Ей не нужно было объяснять мне, кто она. Я знал.
Но, увы, осознание пришло слишком поздно.
Почему ты не сказала мне, Бет? Могла же сказать: «Ты обязан на мне жениться, Джерри!»
И я бы послал звезды к черту!
Дети вырастают, у них рождаются свои дети, а у тех — свои. Ты об этом думала, Бет? Ты рассказала нашему сыну или дочери обо мне для того, чтобы в далеком будущем кто-то встретил меня и отвел домой. Но, Бет, ты не подумала, что этот кто-то будет настолько похож на тебя!
Если бы я знал про ребенка, я бы, по крайней мере, был подготовлен. Меня бы не застали врасплох, как сейчас.
С другой стороны, если бы я знал, то не улетел бы к звездам.
Почему ты не сказала: «Джерри, ты должен, обязан на мне жениться!»
— Я приезжаю сюда каждый день, — объяснила моя праправнучка. — Я всегда знала, что рано или поздно ты придешь на ее могилу.
«Почему же ты не приехала в Белые Пески в день приземления? Тебе не позволили бы поговорить со мной, но ты бы могла помахать рукой, когда я выходил из корабля». Вот что я хотел сказать ей, но вместо этого просто стоял, застыв, как Пруфрок из стихотворения Элиота[18]. А потом сказал совсем другое:
— Я принес ей розы.
Она посмотрела вниз, на цветы.
— Я люблю розы. Уверена, что и она их любила.
— Бет умерла так рано. Почему?
Она подняла взгляд, но смотрела не в глаза мне, а на карман моей рубашки.
— Родинка у нее на щеке превратилась в меланому. Та самая очаровательная мушка. Когда это обнаружили, было уже поздно.
Подождав, пока я свыкнусь с ее словами, она подняла глаза. Какой же глубокий карий взгляд! И как много в нем золотых искр!
— Думаю, ты знаешь, кто я.
Я кивнул.
— Она не сказала тебе, что ждет ребенка?
— Нет.
— Я Робинетт. Робинетт Филдз. Но все называют меня просто Робин.
— Ты… ты живешь в городе?
— Да. В большом роскошном особняке. Мой отец — директор «Метробанка».
— Мой внук?
— Да. А моя бабушка — твоя дочь — директор городской библиотеки. Ее муж, мой дедушка, умер в прошлом году.
Значит, у нас с Бет родилась девочка… но почему же моя дочь не приехала в Белые Пески?
— У тебя есть еще один правнук, он живет в Калифорнии. До сих пор не женат.
— А братья у тебя есть? Или сестры?
Она улыбнулась точно так же, как улыбалась Бет, когда хотела сказать что-то грустное, и на мгновение я снова поверил, что моя любовь воскресла.
— Нет. Я последняя из Филдзов. Но я делаю все, что в моих силах. Все, на что способна девушка. Окончила юридический, только что сдала экзамен на адвокатскую лицензию, и осенью поступаю работать в юридическую фирму. Теперь, когда я тебе все рассказала, можем ехать домой.