Я бы скорее провалился в черную дыру.
— Думаю, мне лучше идти дальше своей дорогой.
— Еще чего!
— Робин, я не могу поехать к тебе домой.
— Конечно, можешь. А где еще ты сможешь изучить свое генеалогическое древо?
Нигде. Но я не мог ей этого сказать.
— Робин, разве ты не видишь, что я — анахронизм?
— Нет, не вижу. Пожалуйста, садись в свою машину и поезжай за мной.
Она смотрела на меня с нетерпением. И я видел в ее глазах еще что-то, чему пока не мог найти определения.
— И что ты им скажешь? «Мама, папа, смотрите, кого я привела! Это прапрадедушка Уолш!» Так?
Она дотронулась до моей руки, и крепость, чей фундамент уже давно перекосился, зашаталась и рухнула.
— Нет, — покачала она головой. — Я скажу: «Мама, папа, это Джерри». И они сразу поймут, кто ты.
Наверное, я улыбнулся, потому что она улыбнулась в ответ. Прежде, чем последовать за ней, я опустился на колени и поправил цветы на могиле.
Маккинсливилль разросся, но не так уж сильно. Когда я учился в Центре подготовки космонавтов, город называли цветущим оазисом. Теперь это был маленький, тихий, сонный городок, выжженный летним солнцем.
Филдзы жили на окраине, в районе, застроенном новыми домами. Их особняк с колоннами стоял поодаль от остальных, перед ним была большая ухоженная лужайка с полукруглой подъездной дорожкой.
Я вырос у приемных родителей, а в шестнадцать сбежал. По сравнению с этим особняком их дом был сущая лачуга. Да и вообще, с шестнадцати лет я не знал, что такое дом. Моим пристанищем всегда были бараки и мрачные съемные комнаты.
И, конечно, тесный закуток, в котором я спал на «Звездном следопыте».
Жена моего внука не встретила нас у входа. Я стоял в огромной гостиной и смотрел, как она спускается вниз по широкой винтовой лестнице. Много нового появилось в мире, пока меня не было, но жена моего внука к числу нововведений не относилась. Готов побиться об заклад: эта стройная блондинка в струящемся платье цвета лайма и с повадками королевы наверняка была когда-то председательницей родительского комитета. Готов побиться о заклад: она и ее муж — члены местного загородного клуба. Каждую зиму они ездят на море, и у каждого собственное авто. Ее подтянутая фигура — результат еженедельных занятий аэробикой еще с тех пор, как она училась в старших классах, а над натурально-светлым цветом ее волос поработал мастер своего дела.
Глаза у нее были зеленые.
— Мама, это Джерри, — представила меня Робинетт. — Я встретила его на кладбище. Он принес цветы на могилу бабушки Холлман.
Она не протянула мне руку. Да и с чего бы? Я для нее — чужак, незнакомец, хотя она, возможно, и видела меня по тривидению. Она сказала:
— Фред будет чрезвычайно рад. Извините, я вас покину: должна сообщить домоправительнице, что к ужину будет гость.
— А моя дочь? — спросил я Робинетт, когда ее мать вышла из комнаты. — Она тоже живет здесь?
— Нет. В другом конце города. Я позвоню ей и скажу, что ты здесь. Но сперва пойдем к машине и принесем твои сумки.
— Робин, я не могу остаться здесь.
— Почему?
— Сама знаешь, почему. Твои родители лет на двадцать старше меня. В моем присутствии они будут чувствовать себя неловко.
— Зато я буду чувствовать себя хорошо, — сказала она, и в глубине ее глаз вспыхнули мерцающие искры. — Тем более что мы с тобой почти ровесники.
— Это еще хуже.
— Неужели, Джерри?
Мерцание в ее глазах погасло. А то, что пришло ему на смену, испугало меня. Испугало и обезоружило. Мы взяли мои сумки из машины и отнесли наверх. Точно напротив комнаты, которую для меня выбрала Робин, была еще одна спальня. Сквозь полуоткрытую дверь я увидел розовое покрывало, домашние туфельки на толстом ковре, желтый вымпел университета на стене над письменным столом.
Нет нужды объяснять, чья это была комната.
Мой внук оказался высоким, подтянутым мужчиной с каштановыми волосами, чуть тронутыми сединой. Узкое лицо, тонкий нос, тонкие твердые губы, решительно сжатые. Казалось, гены Бет вообще ему не передались, и сходства с собой я тоже не обнаружил.
Мы обменялись рукопожатием, и он сказал:
— Добро пожаловать назад.
Спасибо, что не добавил: «Дедушка».
Ужин был весьма пышный. Мой внук сидел на одном конце стола, его жена на другом. Мы с Робинетт — тоже напротив друг друга. Домоправительница, приземистая круглолицая женщина средних лет, подала нам семь смен блюд.
Вот, значит, как едят богатые. Правда, я сомневался, что мой сын богат настолько, насколько хочет казаться. Скорее всего, я много, много богаче. Космическая сумма, которую я заплатил за автомобиль, — всего лишь ничтожная, почти не ощутимая часть полученной мною выплаты. Но, сидя за столом, я чувствовал себя не богачом, а неотесанным деревенщиной. Мешковатый пиджак. Очевидно, неправильно завязанный галстук. Мои руки, привыкшие к приборной панели корабля, казались сейчас грубыми ручищами крестьянина, который не знает, как управляться с вилками и ножами.
Робинетт заговорила о планете, которую открыли мы с Бомоном и Моррисом. Мой внук быстро сменил тему и завел разговор об экономике. Как обычно, она пребывала в плачевном состоянии.
Открытая нами планета — младшая сестра в большом семействе Юпитера, такая же необитаемая, как Луна. Мы прочесали всю систему и обнаружили еще две планеты, обе — газовые гиганты, по размерам сравнимые с Нептуном, и несколько спутников. Впрочем, все они оказались совершенно непригодны для жизни, так что я не в обиде на внука за то, что он решил сменить тему.
Я не в обиде на него и за то, что он не проявил ни малейшего энтузиазма, когда Робинетт вспомнила про Почетные медали Конгресса, которыми нас наградили. Тем более что он, конечно, знал о награждении — пресса об этом вовсю трубила. Но, увы, медали эти ничего не стоили. Нас наградили только затем, чтобы придать хоть какую-то значимость нашему долгому путешествию. Хотя мы все прекрасно знали, что деньги налогоплательщиков, потраченные на наш полет, по сути, выброшены на ветер, и честнее было бы просто спустить их в канализацию.
По иронии судьбы, во время нашего отсутствия астрофизики научились управляться с кривизной пространства и проложили короткий путь у нашим планеты, сразу обозначив их, как необитаемые.
Так что я не виню своего внука в том, что он проигнорировал нашу сомнительную славу и предпочел говорить о более насущных вещах — например, о нынешней засухе. Конечно, из обычной вежливости он мог бы сказать хоть пару слов о том, что пытался сделать его дед. Но я не виню его. Так или иначе, никакого интереса ко мне он не проявил, и мне пришлось с горечью осознать, что я ему не нравлюсь.
И, поскольку моя дочь так и не появилась, я открыл для себя еще одну горькую истину:
Ей я тоже совсем не нравлюсь.
Робинетт страшно разозлилась. Ярость вспыхивала в глубине ее карих глаз, хотя видел это только я. Позже вечером мы поехали покататься на ее машине, и она сказала:
— Ты напоминаешь им ту главу семейной истории, которую они хотели бы забыть. Надо было предупредить тебя, но я сама ничего не знала. Они все держат при себе, стараются не показывать чувств. И кто мы мог поверить, что в наши дни трое снобов из среднего класса будут задаваться вопросом, испортит ли кто-то их репутацию или нет?
— Если бы я знал, что Бет беременна, мы бы поженились.
— Ты не должен передо мной извиняться. Я рада, что вы не поженились. Потому что иначе тебя бы не было здесь.
Она выключила фары. Путь нам освещала только полная луна. Вокруг не было ни души. Робинетт свернула в рощу, на дорогу, ведущую к озеру, и остановилась на крутом берегу прямо над пляжем.
— В тот день, когда «Звездный следопыт» приземлился, я не отрывалась от тривизора, — заговорила она. — Хотела увидеть, как ты выходишь из корабля. Я прочитала про тебя все, что нашла. В книжках писали, что, вернувшись на Землю, ты будешь старше себя улетевшего всего на несколько лет. Я мечтала, что так и будет, хотя не очень этому верила. Думала, что из корабля выйдет трое старцев. Ну а потом… потом я увидела тебя.
— Почему же ты не приехала в Белые Пески?
— Я и правда боялась, что ты окажешься древним стариком.
— Когда я тебя увидел впервые, подумал, что ты — Бет.
— Я и есть Бет. В некотором смысле.
Вдалеке над озером танцевали огоньки рыбацких лодок. Богиня Диана взирала на нас с лунных гор. Мы слышали, как дышит озеро: вдох, выдох.
— Когда мне было шестнадцать, — тихо заговорила Робинетт, — в старом журнале я нашла твою фотографию и вырезала ее. Она и сейчас со мной. Здесь, в сумочке.
Я почти осмелился поцеловать ее в щеку.
— Наверное, нам пора, — помедлив, сказала она. — Думаю, лучше не засиживаться допоздна, — она вывела машину обратно на проселочную дорогу, и все время, пока мы ехали назад, богиня Диана глядела на нас сверху всеведущими глазами.
На следующий день я отправился на встречу с моей дочерью.
Я даже не знал ее имени.
Она сидела за большим, совершенно пустым столом. Ее волосы были стянуты в пучок. Я изучал ее морщинистое лицо, стараясь найти хоть какие-то черты Бет. Но тщетно.
Ни малейшего сходства с собой я тоже не обнаружил. Она посмотрела на меня выцветшими голубыми глазами. — Что вам угодно?
— Вы должны знать, кто я.
Она ничего не ответила. Только смотрела ненавидящим взглядом. Я собирался поговорить с ней о Бет, но теперь не осмелился. Кто я для нее? Отец, которого она никогда не видела, сбежавший невесть куда и оставивший мать умирать.
В библиотеке не было книжных полок, за которыми я мог спрятаться. Только стеклянные стеллажи с микрофильмами. И дверь, в которую я вошел.
Я открыл ее и вышел на улицу.
Я ехал по улице, на которой когда-то жила Бет. От ее дома и соседних домов не осталось и следа. На их месте построили Дом Пенсионеров. На высохшей лужайке перед зданием старики играли в крокет.
Я поехал в Центр подготовки космонавтов. Меня встретили ржавые ограды, полусгнившие бараки и полуразвалившиеся кирпичные постройки. Я чувствовал себя археологом, блуждающим по развалинам Рима.