Мы ехали в школу, сегодня была очередь Джули сидеть у окна, поэтому именно она увидела Роуна. На полпути от фермы до города она закричала:
— Папа, смотри, там под деревом этот человек!
Отец замедлил ход и глянул в окно поверх ее головы.
— Да, недалеко же он ушел…
Он поехал дальше, но внезапно нажал на тормоза и остановился.
— Черт возьми, мы не можем оставить его так!
Отец сдал назад, мы выпрыгнули из пикапа и побежали к дереву. Трава была мокрая от росы. Роун лежал на боку. Шапку он натянул на уши и поднял воротник пиджака. Он спал и дрожал во сне, потому что земля была очень холодная.
Мой отец легонько толкнул его ногой. Роун проснулся и сел, все еще дрожа от холода. Если бы тогда он успел прыгнуть в товарняк, сейчас был бы уже далеко.
— Ты собираешься остаться здесь? — спросил отец.
Роун кивнул:
— На некоторое время.
— Хочешь найти работу?
— Да. Если где-нибудь она есть.
— Есть, — сказал отец. — Недели на три-четыре. Сейчас комбинат нанимает много работников. Платят там тридцать центов в час, и работы полным-полно. Это на другом краю города. Почему бы тебе не пойти туда и не попытать счастья?
— Обязательно пойду, — ответил Роун.
Отец помолчал. Я видел по его лицу, что он пытается принять какое-то важное решение. Наконец он сказал:
— Я знаю, тебе негде остановиться. Можешь до первой получки ночевать у нас в амбаре, если хочешь.
— Вы… вы очень добры.
— Иди на ферму и скажи Эмме, что я просил приготовить для тебя завтрак. Я отвезу детей в школу, потом вернусь, и мы вместе поедем на комбинат.
Мой отец был добрый и мягкий человек. Большинство проехало бы мимо, не обратив на Роуна никакого внимания. Наверное, мы всегда были такие бедные именно из-за отцовской мягкости и доброты. Но, как там бы там ни было, именно из-за нее той осенью в нашем доме появился Роун.
Роун легко устроился на работу. В сезон созревания винограда на комбинате нанимают всех, кто готов работать.
По выходным Роун завтракал, обедал и ужинал вместе с нами, ночевал в амбаре, а в понедельник утром они с отцом садились в пикап и ехали на работу. Мама давала им обеды в коробке и даже раздобыла где-то еще один термос, чтобы у Роуна тоже был кофе. По воскресеньям она пекла пирог и заворачивала каждому с собой по большому куску.
В тот вечер они пришли домой после девяти. Их лица и руки потемнели от виноградного сока, рубахи были в пятнах. Таким мой отец всегда возвращался с работы в сезон прессования. Он занимался заготовкой «сыров» — отпрессованной плодовой массы. Начальник назначил Роуна ему в помощники. Отцу платили не тридцать центов в час, а тридцать пять, ведь это был очень тяжелый труд.
Я хорошо знал, что это за работа, потому что приносил отцу обеды по субботам, а иногда и по воскресеньям. Приходил и смотрел, как там все делается. После того, как виноград в ящиках доставили на завод, его выкладывают на конвейер. Потом, полив водой, сваливают в котлы и кипятят, пока не получается месиво из кожицы, косточек и мякоти. Затем по толстым резиновым трубам смесь перекачивают на первый этаж, где мой отец или другой «сыродел» открывает и закрывает клапаны резиновых труб и ровным слоем выкладывает смесь на специальные куски ткани, ровно расстеленные на деревянных листах. Потом смесь надо аккуратно обернуть тканью — так получается «сыр». Когда «сыров» набирается много и получается достаточно высокая стопка, их все помещают под пресс, и начинается выжимка сока. Неудивительно, что за такую работу завод платит тридцать пять центов, а не тридцать.
Роун и отец ужинали на кухне. Мы с Джули стояли в дверях и смотрели, как они едят. Они смыли сок с лиц, но на ладонях следы все равно остались. Мама приготовила тушенку из вяленого мяса, сварила много картошки и испекла торт.
Закончив есть, Роун сказал «спокойной ночи» и отправился спать в амбар. Отец устроил ему постель на чердаке, если только постелью можно назвать одеяла, расстеленные на сене. Вдобавок он дал Роуну одно из своих бритвенных лезвий. А поскольку они были примерно одного роста и сложения, снабдил его рабочими штанами и старой рубахой.
На следующий день мама отправилась на сбор винограда, а значит, нас с Джули после школы ждала работа по дому. Джули это не нравилось, ведь теперь она не могла часами просиживать у Эми. Ей надо было кормить кур, а мне — доить корову. Если честно, я рассчитывал на что-то другое, ведь дойка коров — чисто девчачье занятие. Но правила всегда устанавливала мама.
Первую зарплату отец и Роун получили через две недели. В пятницу вечером, когда они вернулись домой, Роун положил на кухонный стол две купюры по десять долларов.
— Это за две недели, что я у вас прожил, — сказал он маме.
— Нет, это слишком много, — возразила она. — Хватит и по пять в неделю.
Она взяла одну из десяток. После работы на виноградниках ее лицо загорело до оттенка светлой бронзы. Потом она взяла вторую купюру. — А это — за следующие две недели. Если, конечно, вы хотите остаться.
— Но даже десять долларов в неделю мало! — возразил Роун. — Я заплатил бы больше, но мне еще надо купить одежду.
— Даже и не подумаю брать с вас лишнее.
Роуни пытался еще спорить, но мама не обращала на его слова внимания. Взглянув на отца, она сказала:
— Нэд, у нас в доме есть свободная комната, почему мистер Роуни спит в амбаре?
— И правда…
— Комната очень маленькая, — обратилась она к Роуну, — и матрас там довольно жесткий. Но все же это лучше, чем спать в амбаре. После ужина Тим покажет вам комнату.
Роун молча смотрел на нее и не двигался с места. За стол он сел, только когда мама поставила перед нами разогретый в печи мясной рулет.
После ужина я проводил Роуна в его комнату, и правда очень маленькую. В ней не было ничего, кроме письменного стола и кровати. Он вошел и тронул матрас, потом сел на него.
— Жесткий, да? — спросил я.
— Нет, — ответил он. — Мягкий, как гагачий пух.
Через две недели мама получила деньги за сбор винограда. В субботу утром мы погрузились в пикап и поехали в город. Мама купила нам школьную форму, пальто и теплые боты. Отец остался работать на ферме, поэтому машину вел Роун. Сезон сбора винограда закончился, но ни Роуна, ни отца пока не уволили. По пять дней в неделю они работали, складируя ящики из-под винограда, которые надо было вернуть фермерам.
Наши обновки здорово ударили по маминому карману, а школьный налог и проценты банку пробили дыру в семейном бюджете. Несмотря на все наши труды, мы остались почти такими же бедными, как и были.
Раз в месяц мама стригла меня и отца, а потом подравнивала волосы Джули. Работа на виноградниках выбила маму из режима, и волосы у нас с отцом свисали уже за воротник. Я ничуть не удивился, когда после воскресного обеда, помыв вместе с Джули посуду, мама объявила, что пора постричь двух лохматых медведей.
Она поставила стул в центре кухни, взяла ножницы и машинку для стрижки.
— Ты первый, Нэд.
Отец сел на стул, она набросила ему на плечи старую простыню, закрепила ее булавкой и принялась за дело.
Когда-то она стригла нас ужасно, и ребята в школе смеялись надо мной. Потом они перестали смеяться, потому что со временем мама научилась стричь лучше профессионального парикмахера. Вот и сейчас после стрижки мой отец выглядел, как с рекламной картинки.
— Твоя очередь, Тим.
Она постригла меня, потом позвала Джули. Хоть я и считал сестру уродкой, ее волосы всегда меня восхищали — такого же цвета, как у мамы, мягкие, чистый шелк. На этот раз они сильно отросли, так что маме пришлось укоротить их сантиметра на три.
Все это время Роун стоял в дверях кухни и смотрел, как мама нас стрижет. В его глазах, холодных, как зимнее небо, появился легкий голубой оттенок. Закончив с Джули, мама сказала:
— А теперь вы, мистер Роун.
Волосы у него были намного длиннее, чем у меня. Когда я обрастал, мама всегда говорила, что я похож на музыканта. Роуну она такого не сказала. Волосы у него были волнистые, и она сохранила завитки на макушке. После стрижки он даже отдаленно не напоминал нищего бродягу.
— Благодарю вас, мэм, — сказал он, когда она убрала с его плеч простыню. — Ненадолго перейдете в гостиную, я здесь подмету.
Мама так и сделала. В тот вечер она приготовила сливочную помадку. Мы сидели вокруг радиоприемника, слушали Джека Бенни и Фреда Аллена.
В начале ноября похолодало. Теперь, собираясь в школу, мы с Джули надевали теплые пальто. Ночами подмораживало, и последние листья падали с деревьев. Я никак не мог дождаться первого снега.
Джули взяла в библиотеке книгу под названием «Машина времени». Она всегда брала книги не по возрасту. Неудивительно, что она притащила ее Роуну и спросила, читал ли он ее и о чем в ней речь. Конечно же, Роун эту книгу читал.
Мы сидели в гостиной, мама штопала носки, а папа дремал. Джули забралась на подлокотник кресла Роуни.
— Уэллс сделал вот что, Джули, — начал он. — Взяв за образец капиталистов и рабочих своей эпохи, он превратил их в элоев и морлоков. Богатых сделал еще богаче, а бедных — еще беднее. Условия работы на заводах и фабриках того времена были гораздо тяжелее, чем сейчас. Конечно, не все фабрики тогда располагались под землей, хотя были и такие, но Уэллс решил, что в книге все их поместит под землю.
— Но он превратил рабочих в людоедов!
Роун улыбнулся:
— Здесь, я думаю, он зашел слишком далеко. На самом деле Уэллс не собирался предсказывать будущее. Своей книгой он просто старался привлечь внимание к тому, что происходит в настоящем.
— А вы как думаете, мистер Роун, какое оно — будущее? — спросила мама.
Он помолчал, потом ответил:
— Мэм, если мы с вами захотим предсказать будущее с некоторой долей точности, прежде всего мы должны забыть слово «экстраполяция». Можно принимать во внимание войны, потому что они были всегда. Что же до остального, то существует слишком много непредсказуемых факторов, которые мешают увидеть образ будущего, основываясь на том, что мы знаем сейчас, то есть на фактах из прошлого и настоящего.