Сквозь полусон Элизабет почувствовала, что в комнату снова прокрался холод. Значит, пришло время ломать оставшуюся мебель и жечь книги.
Она расколола мебель — всю, кроме вольтеровского кресла, табуретки для ног и кровати, — и сложила деревяшки возле камина вместе с книгами, сохранив только «Сонеты» Элизабет Баррет Браунинг. Потом завела часы на каминной полке, надеясь услышать их ритмичный ход. «Тик-так, тик-так», — заговорили часы, отсчитывая несуществующее время.
Третье и последнее видение явилось спустя два «дневных периода». Камин еще пылал, но скормить ему было нечего, кроме остатков чиппендейловского комода. Дом дрогнул, но на этот раз его не заливало ярким светом, просто тени побледнели, и в комнату тихо вступили сумерки. Элизабет подошла к входной двери, открыла ее и выглянула на улицу.
Смеркалось, но света хватило, чтобы оглядеться вокруг. На земле лежал снег, но не тот, что раньше. Земля стала какой-то другой. Деревья изменились, и заросли кустарника исчезли. И улица была уже не улица, а проселочная дорога, на другой стороне которой росли высокие липы. Неподалеку виднелись небольшие деревенские домики, Элизабет слышала звон колокольчиков, какие вешают на шею коровам.
И в этот момент она поняла, кто она, кем она все время была.
«Я умерла прежде, чем родилась, — подумала она. — Прежде, чем увидеть свет дня, я вдохнула воздух ночи. Мое солнце зашло до того, как я впервые открыла глаза. И это я, только я одна виновата в том, что время сыграло со мной такую шутку».
Она вошла в Дом Смерти и закрыла за собой дверь. Внимательно прислушалась к тишине и, наконец, с глубокой радостью различила хлопанье крыльев.
Что есть дом, в котором жило несколько поколений? Это сумма живших в нем поколений, а она, в свою очередь, складывается из тех вещей, которые оставило после себя каждое поколение. Возьмем число восемь и предположим, что оно появилось путем таких вычислений: 2+2=4; 4+2=6; 6+2=8. В Доме Дикенсонов было время Теодора, время Нельсона и время Байрона. А прежде всех них было время старой женщины в вольтеровском кресле. Пусть ее время равняется двум, время Теодора — четырем, время Нельсона — шести, а время Байрона — восьми. А теперь давайте представим себе дерево. Ствол состоит из колец, и по их количеству можно судить о возрасте дерева. Теоретически, если убирать годовые кольца одно за другим, дерево должно постепенно становиться все моложе и моложе. В случае с деревом это невозможно. Но дом — не дерево. «Годовые кольца» такого дома — вещи, оставленные жившими в нем людьми: кресла, диваны, столы, часы, книги. Эти «кольца» можно убрать, наверное, не полностью, но по крайней мере так, чтобы «кольцо» потеряло принадлежность к тому или иному временному периоду. И, если дом обставлялся строго по периодам, то, убирая «кольца», можно обмануть законы времени.
А теперь пойдем от восьмерки назад. 8–2=6; 6–2=4; 4–2=2. Подумайте: что связывает с настоящим временем такую сложную структуру, как дом, где жило несколько поколений одной семьи? Конечно, присутствие вещей, принадлежащих настоящему времени. И присутствие людей, живущих в настоящем. Заброшенный и необитаемый дом, в конечном счете, приобретает репутацию «дома с привидениями». Соседей это тревожит, город ищет возможность быстрее избавиться от такой достопримечательности. Таким образом, люди вступают во взаимодействие с силами времени, которые тоже не особо благоволят заброшенным домам. Дело в том, что о существовании таких домов очень легко забыть, и дурную славу о них распространяют специально для того, чтобы привлечь к ним внимание. Такой дом действительно преследуют призраки, но не из прошлого, а из будущего — могущественные крылатые приспешники сил времени.
Но бывает, что дом теряет связь с настоящим, не будучи заброшенным и необитаемым. О таких домах силы времени неминуемо забывают. Тогда дом возвращается в самый подходящий для него временной момент, синхронизируется с ним и находится в нем, пока этот момент не проходит, после чего оказывается в пустоте и в безвременье. В обычных случаях там он и остается, и память о нем стирается из сознания людей. Но Дом Дикенсонов нельзя назвать «обычным случаем»: его «годовые кольца» были настолько индивидуальны, и их «убирали» так точно, что он возвращался в прошлое не один, а три раза. В третий раз причинно-следственные связи полностью нарушились, да так, что исчезла первоначальная отправная точка. Тогда силы времени пробудились, обнаружив, что цикл изменился без их ведома, и немедленно отправили своих приспешников исправлять ситуацию. Задача у них была такая: сделать так, чтобы двойка равнялась восьмерке, воздействовать на теорию вероятностей таким образом, чтобы Дом Дикенсонов построил Теодор, и тогда первоначальный интерьер датировался бы более поздним периодом. А ключом ко всему была старая женщина, дремлющая в вольтеровском кресле.
Приоткрыв глаза, старая Элизабет Дикенсон увидела комнату, освещенную слабым огнем камина, и трепещущие крылья цвета лаванды.
— Ну же, — сказала она с нетерпением. — Давайте. Делайте свое дело, и покончим с этим. Почему вы заставляете старую женщину ждать?
Тишина, и снова — жуткое хлопанье кожистых крыльев. Элизабет опять задремала. Пламя в камине гудело, пожирая остатки чиппендейловского комода. Что-то холодное и шелковистое коснулось ее щеки, но она не пошевелилась и не открыла глаза.
— Облачите меня в саван, если так нужно, — пробормотала она. — Укройте одеялом из сырой земли. Делайте свое дело скорее.
Хлопанье крыльев усилилось, и этот шум действовал на нее, как снотворное.
— Прости меня, Мэтт, — прошептала она. — Сама не зная, я держала твою жизнь в своих руках. Сама не зная, я позволила тебе умереть.
Она глубже вжалась в кресло. Здесь так тепло, так покойно…
«Лягу я спать, глаза затворю, гоблинам душу доверю свою. Если во сне я случайно умру, гоблины душу мою заберут…»
В дверь громко стучали.
Медная колотушка мерно ударялась в обшивку двери.
Молодая Элизабет Дикенсон открыла глаза.
Серебристая паутина окутывала ее и вольтеровское кресло. Взмахнув рукой, она скинула паутину, и как будто пелена упала с глаз. Часы на каминной полке показывали четыре девятнадцать.
Мэтт, подумала она. Пришел просить прощения. Ее бесплотная душа бросилась в холл и ухватилась за защелку, изо всех сил стараясь сдвинуть ее и отпереть дверь. Но сил не хватало. «Помоги мне, помоги же! — кричала она той себе, что осталась в комнате. — Еще мгновение — и он уйдет, и тогда будет поздно!»
Но тело, управляемое разумом, не двинулось с места.
Внезапно череда долгих, одиноких лет пронеслась перед ее внутренним взором — долгие, одинокие годы, ведущие вниз, вниз, назад, назад, в леденящую черноту… Она увидела старуху у камина. И две надвигающиеся страшные крылатые тени.
И все же она не шевельнулась.
Образ старухи у камина померк, на смену явился образ молодого человека, раздавленного токарным станком.
— Мэтью, нет!
Она вскочила на ноги и бросилась в холл. Дернула защелку, рывком распахнула дверь. Мэтт стоял на крыльце в лучах вечернего заходящего солнца. Вот он увидел Элизабет, и его глаза засияли. Мгновение — и она упала в его объятия.
«Все вмиг переменилось в этом мире. Шаги твои впервые услыхала, и для меня не стало больше смерти, от пропасти спасла меня любовь».
РЕЙС НА ГОМОРРУ
Леди Вероника была красива даже для звездной леди. Глядя на ее короткие светлые волосы, Кросс невольно подумал о спелых початках марсианской кукурузы. Голубые глаза, широко расставленные на загорелом овальном лице, напоминали о ледяных озерах Фригидии. Роскошное тело с пышными формами затмило все виденные эротические фотографии, обесценило все горячие пассажи из прочитанных любовных романов, — тело, которое пока еще не выдавало свидетельств ее преступления.
Кроссу стало интересно, кто ее любовник и почему она отказалась назвать его имя.
Лифт Иакова[7] достиг шлюза «Пандоры» и остановился. Леди Вероника, не дожидаясь приглашения, шагнула мимо капитана на корабль. Сопровождавший ее представитель корпорации передал Кроссу документы, потом махнул дол-гонавтам внизу, и через секунду лифт с единственным пассажиром скрылся из виду.
Леди Вероника пристально посмотрела на Кросса, словно пытаясь понять, что скрывается за холодной серостью его глаз, и спросила:
— Как скоро мы взлетаем?
— Через пятнадцать минут, миледи.
Она кивнула и прошла внутрь корабля. Кросс поспешно закрыл люк и догнал ее, чтобы сопроводить по спиральному трапу к пассажирской каюте.
В дверях каюты она задержалась:
— Пожалуйста, принесите мой багаж.
— Как только войдем в режим а-приори, миледи. А сейчас, пожалуйста, займите место на противоперегрузочном диване и пристегнитесь.
Он проследил, как она выполняет указание.
— Вы можете встать, когда прозвучит отбой тревоги.
Она снова кивнула, не выказывая ни малейшего недовольства. Интересно, сохраняла бы она спокойствие, будь противоперегрузочный диван чем-то иным, нежели просто допотопным термином из додегравитационной эпохи? Оставалась бы сдержанной, если бы пришлось иметь дело с тремя или четырьмя g перегрузки вместо незначительной болтанки при взлете?
«Скорее всего, да», — решил он. Выкидыш не отменил бы ее депортацию на Гоморру, но уберег бы от последствий рождения мутанта.
Кросс откланялся и поспешил в рубку управления.
После запуска а-приорный двигатель не требует присмотра за собой, за исключением чрезвычайных ситуаций. «Пандора» относилась к классу кораблей «один пассажир-один пилот». Корпорация «Фалькон» славилась в цивилизованном секторе галактики своим быстрым и недорогим сервисом, и все ее корабли, даже самые маленькие, были оснащены современным автоматизированным оборудованием.
Заперев дверь рубки, Кросс спустился по винтовой лестнице в трюм, куда долгонавты порта Вино-Женщины-И-Ро-мане закинули багаж леди Вероники. Даже при искусственной гравитации в половину g две ее сумки чувствительно оттягивали руки. Кросс запыхался, пока поднялся к пассажирской каюте.