- Ох, боже мой, что же мне все-таки делать?
Леонид знал, что на это отвечать не нужно. Он думал о том, что если ничего не выйдет, то пусть не выйдет, потому что это все равно что ходить по болоту, когда вязнешь и вязнешь. В какую сторону ни идешь - результат один.
Теперь в пепельнице лежал еще один смятый и перекрученный окурок.
- Ладно, давай поговорим прямо. Что ты хочешь? — твердо спросил он. — Давай коротко. Решим, и все. А то у нас получаются кошки-мышки, а время идет.
От неожиданности Зина подняла глаза и посмотрела на него в упор, прямо и не мигая. Она стояла, вытянув руки вдоль тела, на щеках ее появился румянец и на всем лице то только ей присущее выражение какой-то муки и отчаяния, которого он не понимал и не мог переносить никогда.
- Ты, кажется, знаешь, чего я хочу. — Вокруг нее были разбросанные вещи. — Ты отлично знаешь, что нужно мне и моему мальчику. Тебе, по-моему, это давно известно. Или до простых человеческих вещей ты самостоятельно дойти не можешь? Тебе понятны только иксы, игреки, твои станки?..
Мальчик уронил книгу и испуганно посмотрел на них.
Леонид отвернулся.
- Мы можем опоздать. Еще надо сложить вещи, — решительно произнес он и нагнулся над чемоданом. — Вот это все как-то запихать.
Он специально не складывал вещи утром. Оставил так, чтобы собрать в последнюю минуту, уже при Зине, тогда не хватит времени, чтобы говорить. Но так не получилось.
- Посмотри, такси там не стоит?
Зина выглянула в окно.
- Какая-то «Волга». Такси.
- Пустая? — Леонид быстро засовывал вещи.
- Свободное.
- Это за мной. Надо уже ехать. Дай мне, пожалуйста, вот тот сверток.
- Папку?
- Нет, вот те книги. И посмотри газ.
- Я положила вам еды на двоих. Там хватит.
- Хорошо.
- Не забудь документы. Какой у вас вагон?
- Так. Сигареты я взял. — Леонид выпрямился, надел пиджак.
Зина посмотрела вокруг.
- Отключи приемник. Забудешь.
- Да. Спасибо.
- И закрой окно. Кажется, все.
Леонид вынес в коридор чемодан и поставил возле двери. Он давно не надевал эти туфли. Они высохли и скрипели. Снял с вешалки плащ. Ему казалось, что теперь самое главное - не останавливаться, выскочить отсюда на улицу и мчаться. Протянул мальчику удочки:
- Ну, держи эти орудия. Ты хочешь стать рыбаком, правда? Настоящим рыбаком? — и улыбнулся мальчику.
Мальчик поднял голову. У него были такие же огромные черные глаза, как у Зины. Но больше на его лице не было ничего от матери.
- Не тяжелые? Донесешь? — Он подмигнул мальчику.
- Да, — тихо ответил мальчик и покачнулся, положив связку удочек на плечо.
Леонид закрыл дверь на все обороты замка.
Дождь не переставал, пустые улицы казались бесконечными и были похожи одна на другую. Черная влажная полоса асфальта, точно лента транспортера, а по обеим сторонам несущиеся мимо стены. Это был хороший и обычный ленинградский дождь, который мог идти и неделю, и месяц, и днем и ночью терпеливо обмывать и мостовые, и афиши, и витрины, и зонтики, и шляпы всех размеров и цветов, и дорожки в парках, и фонари на мостах, и стеклянные будочки с белыми продавщицами и синими милиционерами, и красные ящики-автоматы, и розы на Стрелке, и шпиль на Адмиралтействе. Город был такой же посеревший, как небо. Нева вздулась. Вода казалась тяжелой и неподвижной. Но листья на деревьях зато блестели чисто и сочно, впитывая в себя влагу, лето, жизнь.
Машина все время как-то удачно ныряла под зеленый свет, шла очень быстро, почти нигде не останавливаясь. Леонид поглядывал на часы и смотрел в окно.
До самого вокзала никто не произнес ни слова. Шелест колес и перестук счетчика. И в этой молчаливой гонке под дождем, когда скорость так реальна, что кажется опасной, когда прохожие, чертыхаясь, шарахаются от брызг и впереди только мутный воздух, — в этом молчании и в этой гонке было что-то тревожное. Часы на башне вокзала показывали, что еще оставалось целых двенадцать минут.
Шофер порылся в карманах, выложил всю мелочь на ладонь, позвякал ею и в последний раз холодными оценивающими глазами посмотрел на Зину. Леонид вынес из такси чемоданы. Поставил чемоданы под навес. Зина и мальчик стали рядом и как раз возле большой лужи, в которой прыгала капля, подскакивала и снова падала, прыгала одиноко и бесконечно.
- Я разменяю деньги. Постойте здесь. — Леонид снова быстро пошел к машине, точно обрадовавшись тому, что может уйти. Сел в машину и поехал к ларькам. Когда машина разворачивалась, он заметил, как Зина прижала мальчика к себе, взяла газету и зачем-то накрыла голову.
Возвращаясь, он видел издали, что Зина и мальчик все так же, прижавшись друг к другу, стоят под навесом. Он все оттягивал время, боялся, что в последнюю минуту мальчик заплачет, и шел медленно, подчеркнуто спокойно, не торопясь, словно ему не нужно было уезжать.
- Все? — спросила Зина, беспомощно глядя на него.
Теперь уже оставалось каких-нибудь пять минут. Они медленно прошли через одни двери, через другие, мимо носильщиков, мимо киоска с газетами, потом по перрону и остановились возле вагона. Вокруг было много людей, много шума, толкотни, криков, смеха. Над головами монотонный, слишком спокойный женский голос вещал из репродуктора.
- Хороший поезд, — проговорила Зина.
Леонид взял мальчика за руку, потом кинул на Зину быстрый внимательный взгляд. Она смотрела на поезд, и он увидел, что губы у нее вздрагивают, а глаза застывшие. Она по-прежнему силилась принять какое-то решение, но, видимо, сама понимала, что теперь у нее совсем уже нет времени, и от этого ее растерянность только росла, а решение не приходило. Казалось, людей стало еще больше. Ее толкали. Она точно не замечала этого. Леонид взял ее за локоть и поставил ближе к вагону. Она подчинилась ему. Достала из сумочки платок, начала теребить его.
- Очень красивый поезд. А зачем ты взял книги? У тебя там полчемодана книг.
- Я хочу поработать.
- Неужели тебе нужно столько этих книг? У тебя отпуск точно на месяц?
- Да, я здорово отстал за эти годы. И не нужно... честное слово, не нужно вбивать себе в голову совсем неизвестно что.
- Это скорый?
- Да.
- Хорошо, что скорый. Нет, я верю тебе. Смешно, если бы я не верила тебе.
В глазах у нее были слезы. Она быстро нагнулась, прижала мальчика к себе и начала целовать. Он обвил ее шею, уткнулся в щеку.
- Ты увидишь, что это за мальчик, — сказала Зина, — ты сам увидишь. Ты потом не сможешь без него. Я знаю.
Мальчик не заплакал. Зина подержала его в руках, перегибая, целуя и в губы и в шею, потом опустила на землю.
- Я знаю, ты полюбишь его. Посмотришь.
Леонид поднял мальчика и поставил на ступеньку. Мальчик сам шагнул на площадку. Прошел рабочий, молоточком быстро постучал по колесам. Вверху прыгали светящиеся цифры. И даже, казалось, щелкали, когда прыгали.
Две минуты. Минута.
Леонид повернулся к Зине.
- Не надо сейчас, — сказал он негромко, взял ее за локоть.
- Мы могли бы поехать втроем, — проговорила она, кусая губы, подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо.
Леонид увидел лоб с едва намеченными морщинками и большие черные глаза, из которых один был немного светлее. Только они двое и знали это. И на минуту он вдруг почувствовал жалость к ней и подумал, что она все еще такая же красивая и любит его. Надела в такой дождь новое платье и хорошие туфли. А могла и не надевать. Он поймал себя на том, что думает о ней и вспоминает старое. Отвернулся и посмотрел вдоль поезда.
Раздался грохот и звон, очень сильный и неожиданный. Все сдвинулось, поплыло. Зина глядела на мальчика и плакала. Он помахал ей рукой. Леонид вскочил на ступеньку и вместе с мальчиком быстро вошел в вагон. Они встали рядом возле окна и смотрели на бегущую за поездом толпу. Мальчик протирал окно ладонью, потом помахал шапочкой.
Леонид ощущал, как мягко внизу катятся колеса. Осторожно и тихо. У мальчика были пепельные волосы, коротенькие и как будто выжженные. И почему-то две макушки. Леонид положил руки ему на плечи.
Вагон выкатился из-под крыши вокзала. Платформа кончилась. Незаметно появилась девушка с подносом, тяжелым, разноцветным, на котором были бутерброды и бутылки с вином.
- Пожалуйста. — Свободной рукой она сняла с подноса салфетку.
И, взглянув на этот поднос, на улыбающееся курносое лицо с густо подведенными глазами, Леонид почувствовал, как он устал.
Вагон качался все так же мягко и тихо. Мимо промчались пустые составы. Горьковато пахло пылью. Мальчик стоял рядом и смотрел в окно, ухватившись руками за опущенную раму.
- Пожалуйста, — лениво и скучно улыбнулась девушка.
Леонид нащупал деньги в кармане, потом взглянул на мальчика. Девушка подождала еще немного и пошла в другой конец вагона. Леонид вынул сигарету, затянулся и тоже повернулся к окну. Потом неловко, неумело снова положил руку мальчику на плечо. Крыши, мост, насыпь, ящики, мешки, паровозы. И долго еще большой город, недостроенные дома, черные краны, торопливый разгон стрелок...
Они молча стояли рядом.
...В последнюю ночь Леонид не мог уснуть. По улице пустили автобусы. Где-то чинили дорогу, поэтому сделали объезд, и вот уже несколько дней автобусы урчали под самым окном, бесконечно и тяжело. Леонид то и дело слышал, как они приближаются, завывая, ближе, еще ближе, рядом, и дом и стекла дрожат, и даже на письменном столе звенит стакан, надетый на бутылку нарзана. И в ушах остаются шипение и беспрерывный гул. Потом все начинается снова. Старый петербургский дом не выдерживал этой тряски.
А может быть, автобусы были совсем ни при чем.
Отбросив одеяло, он зажег свет, сел, окинул глазами комнату. Шел дождь, тихий, как будто осенний. Парни под аркой тихонько играли на гитаре. Где-то далеко жужжали последние трамваи. Леонид встал, шагнул к стеллажу и взял гантель. Поднял один раз, другой, третий, еще раз - и больше не мог. Эту облупившуюся, чуть тронутую ржавчиной гантель, найденную на пустыре, прежде он поднимал совсем легко. И вот теперь она стала тяжелой. Он почувствовал это. Катнул ее