- А почему ты думаешь, что я?
- А кто же еще? Смешно.
- Мальчик, девочка?
- Мальчик.
И только там, в гостинице «Украина», сидя в большом высоком вестибюле, Леонид понял, что прошло уже два с половиной года, целых два с половиной с тех пор, как он уехал из Ленинграда... И на земле уже есть, живет, дышит его сын. Ошарашенный и удивленный, он просидел в этом вестибюле до ночи.
...Снова бетон, арматура, Нижний Тагил, Новосибирск, Москва... И еще два года этой свистопляски. Леонид стал замкнутым. Даже мрачным. Он попытался хотя бы по месяцам собрать эти пять лет. Что сделано? А в общем-то у него нет даже своего дома. И он может сейчас только вспоминать, какая это радость посидеть над листом ватмана, когда тишина и за окном ночь. И впервые Леонид остро ощутил быстротечность человеческой жизни. Неизмеримо малый свой срок на земле. И одиночество. Это испугало его. Заставило сжаться. Он попытался взять себя в руки. Но это было не так просто. Наконец он вырвался.
Но и в Ленинграде дни летели с той же вызывающей скоростью. Новые люди, работа, от которой он отвык... Он узнал, что Зина развелась и снова собирается замуж. Потом та же Валя Егорова сказала ему, что Зина переменила свое решение за день до свадьбы. «Ты дурак. Она ждет тебя. Такая женщина!» И потому, что Леонид так или иначе был окружен этими разговорами о Зине, намеками, недомолвками и одиночество все чаще хозяйничало в нем, он начал думать о том, что виноват перед ней, что им нужно встретиться, поговорить. Чувство вины росло в нем. Ему даже не терпелось ее увидеть. Он подумал, что, в сущности, наверное, и не было ничего серьезного, что разделяло бы их, пожалуй, и прежде не было, а кроме того, есть человек, которому они нужны оба, и ответственны перед ним оба, — сын. И наконец он решился...
- Да, на Островах, — волнуясь сказал в черную холодную трубку. — Где каток на лугу. На Центральном, на Масляном.
Она пришла в своей беличьей шубке, теперь уже потертой и пожелтевшей. На руке - большая коричневая сумка. День был сверкающий, лыжный. На пустых аллеях лежал мягкий нетронутый снег. Пахло свежим воздухом и соснами. И ветром с залива. Громадного города точно не было рядом... Они быстро взглянули друг на друга. Леонид увидел морщинки, излишек пудры, слишком густо накрашенные ресницы и губы и, ему показалось, во взгляде - больше мягкости и терпения. Она неловко протянула ему узкую в серой перчатке руку.
- Да, давненько я не бывала здесь. А я думала, этот звонок - первоапрельская шутка.
- Ты не узнала моего голоса?
- Нет, просто не ждала.
- Может быть, пойдем в кафе? — Леониду хотелось побродить здесь, среди этой белой тишины, а не сидеть где-то в помещении.
- Мне все равно. Но лучше здесь, на воздухе. В этом году зима почему-то пришла весной.
Аллеи разбегались в разные стороны и, вероятно, где-то за стеной деревьев сплетались в один клубок.
- Ты давно вернулся в Ленинград?
- Скоро год.
Они прошлись немного, нашли возле катка чистую зеленую скамейку и сели.
- Ну так зачем ты меня позвал? — Зина повесила сумку на спинку скамейки, положила руки на колени. — Я слушаю.
Да, это была она и не она.
- Я рад тебя видеть.
- И за целый год не мог вспомнить моего телефона?
Леонид посмотрел вокруг и засмеялся.
- Знаешь, мне пришла в голову чепуха. Я подумал, что по этой аллее хорошо сейчас пробежаться до самого залива или поиграть в снежки.
Зина пожала плечами.
- Это все, что ты хотел мне сказать?
Леонид вытянул ноги, посмотрел на пустой каток, потом на свои лыжные ботинки.
- А может быть, мы не будем вспоминать старое, Зина? А?
- Я думала, ты наконец спросишь меня, как я живу.
- Но я и пришел, чтобы узнать, как ты живешь.
- Странно. — Она усмехнулась. — А ты разве не знаешь? Впрочем, я понимаю, что тебе выгоднее не вспоминать старого. Но ты можешь быть совершенно спокоен - я ничего от тебя не потребую. Ведь ты пришел, чтобы услышать это? Так? Значит, все? Я тебе больше не нужна? — Она сделала движение, точно хотела встать.
Леонид удивленно поднял голову.
- Но, видишь ли, я могу воспринять это только как насмешку, когда мне предлагают прийти сюда, чтобы сыграть в снежки. Или, по-твоему, я ждала от тебя именно этого?
- Но я действительно пришел узнать, как ты живешь, Зина.
- Ну, боже мой, живу... Видишь, и живу, и ращу сына... Ну, обыкновенно. Днем выдаю книги, роюсь в этой пыли, порчу руки, еще неизвестно, как не схватила чахотку, а вечером тоже находится какая-нибудь работа. Что тебя интересует еще?
- Понимаю, что трудно, что ты работаешь.
- Я бы спросила и тебя, как ты живешь, но боюсь, что спрошу еще как-нибудь не так и снова попаду в мещанки. Так что лучше расскажи сам. Я теперь научилась этой мудрости: молчать.
- Но, Зина, я своей рукой набрал твой номер телефона, позвонил тебе и пришел к тебе, значит...
- Я понимаю, что ты позвонил. Кто же еще!
- ...и странно подумать, что я мог забыть старое.
- Так, дорогой мой, ты бы вот с этого и начинал.
- Я понимаю тебя. Но я решил, что лучше начинать с будущего.
- Но ведь я тебе уже сказала. — Она сняла перчатки и растягивала их. — Я никуда не собираюсь идти, жаловаться и чего-то требовать. У меня просто нет на это времени. Так что если ты вбил себе в голову, что я склочница, хищница и еще не знаю кто, можешь оставаться при своем мнении. Теперь меня это уже не интересует. В суд подавать на тебя я не буду. У меня, слава богу, есть родители. Ты хотел рассказать, как живешь. Я слушаю.
Леонид посмотрел на аллею. Смысл разговора потерялся. Снег на деревьях лежал слишком красиво. Точно кто-то прошелся и набросал на ветки сухие шершавые языки пенопласта. Разукрасил парк под зиму и, довольный, удалился отсюда, насвистывая. Ушел. Глядя перед собой, Леонид увидел в конце аллеи городок аттракционов, сейчас пустой, безмолвный, засыпанный снегом. Карусель, тир, «летающие люди», длинный ряд забитых в эту пору досками кривых зеркал. На что же он рассчитывал, когда шел сюда? Чтобы увидеть себя в кривом зеркале? «А у него-то голова?! Огурец! Ха-ха-ха!»
- Так что же ты молчишь?
- Я в самом деле, Зина, очень хотел тебя увидеть.
- Я, как ты понимаешь, тоже. Ты, может быть, скажешь, что даже соскучился? — Она засмеялась.
- Да. Я много о тебе думал с тех пор, как приехал.
- А я, представь себе, с тех пор, как ты уехал. Понимаешь, какая разница?.. Впрочем, ладно.
- Видишь ли, Зина, — у него снова появилась надежда. — Если хочешь, ведь мы с тобой не уличные знакомые, которые... К нам вообще не относится это слово - знакомые. Наверное, мы можем поговорить с тобой открыто, совсем просто, по-человечески.
- Да? — Она улыбнулась и положила перчатки на скамейку. — Ты уверен в этом?
- Да, я так думаю.
- Значит, теперь тебе уже не нужно, чтобы я интересовалась твоими иксами и твоей сложной поэтической натурой? Я всегда хотела с тобой говорить именно о простых, самых обыкновенных человеческих вещах. О жизни.
- Ты меня не поняла.
- Нет, я тебя давно поняла, дорогой мой.
Леонид увидел ее руки. Ногти были все те же, узкие, бледные. И она была та же. И лицо. И голос.
- Я ждала твоего звонка целый год. Мне, как ты понимаешь, не очень сладко.
- Я потому и хотел, чтобы мы встретились. А что ты делаешь вечерами?
- Научилась немного шить. Ну что делаю? Как все... Хожу в кино. Иногда в театр. Лишнего времени у меня, во всяком случае, нет. А как ты?
- Да ничего у меня путевого, если сказать честно, там, в Сибири, не вышло. Потраченное время. Катался из Азии в Европу, из Европы в Азию. И больше ничего. Так что все надо начинать как студенту.
- Но там ведь хорошо платят. Так что особенно жалеть тебе, наверное, не приходится.
- Да, платили прилично. Но так не заметишь, как состаришься.
- Я слышала, некоторые даже рвутся туда. Обеспечивают себя там на полжизни и потом живут здесь, можно сказать, свободно. Но ты не думай, что я посягаю на твои деньги. Я работаю, и мне ничего не нужно.
Леонид подумал, что это опять не о том, опять тупик. А может быть, это он говорит не о том, а она права?
Там, в городке аттракционов, сразу же за кривыми зеркалами были расположены длинные красные стрелы - «летающие люди». Садишься на конец стрелы, и она начинает поднимать тебя вверх, описывая свой полукруг. Все ничего, полет плавный и медленный, но, миновав высшую точку, ты оказываешься вверх ногами. Небо под тобой, деревья вершинами вниз, вода в прудах каким-то образом не выливается, люди приклеены подошвами к земле. Твоя голова вот-вот разлетится от страшного напряжения.
Зина спросила:
- Ну так о чем же мы будем говорить?
Весь фокус, наверное, в том, чтобы внушить себе, что этот перевернутый мир совершенно нормальный. Ведь это как посмотреть. Возможно, все так и должно быть: перевернутые дома и ларьки, скамейки, примагниченные к парочкам. Только так, наверное, и можно уцелеть, если внушить себе, что все это естественно. И ты не будешь замечать, что сам висишь перевернутый. Ведь это как посмотреть. Леонид летел головой вниз и в это время думал, что ему, может быть, стоит пойти на почту и дать в Иркутск телеграмму: «Сообщите возможность вернуться на прежнее место». Из Иркутска ответят: «Телеграфируйте условия». Он: «Согласен любые».
Теперь он услышал Зину.
- А я знала... Я знала, что ты придешь, что ты не железный. Подумай сам, тысячи людей живут вместе и ничего не требуют друг от друга сверхъестественного. Зарабатывают на хлеб, одеваются, растят детей. И ничего, счастливы.
Он хотел сказать: «А я не понимаю счастья, которое только в том, чтобы зарабатывать на хлеб, одеваться, рожать детей». Но сказал:
- Да, возможно, так и есть.
- А ты разве не видишь сам?
- Да, ты, наверное, права. Ведь это как посмотреть. Наверное, можно жить и так.
- Жаль только, что ты не мог понять таких элементарных вещей раньше. — Голос у нее окреп, выровнялся совсем. — Тебе все в жизни доставалось слишком легко, поэтому ты и был таким самоуверенным. Но говорят: лучше поздно, чем никогда. Или тебе все еще не надоело ходить по этим грязным столовым и наживать себе гастрит?