- Нет, я просто спросил. — Леонид подумал, что день в самом деле хороший. — Многие не любят ездить сюда, потому что нет базара и река слишком быстрая и холодная.
- А мне как раз и нравится, что такая река, а не болото. Да, вот теперь я жалею, что не послушалась вас. Надо было действительно встать на рассвете, — и в этот момент она заметила, что он думает о чем-то своем, а не слушает ее.
Леонид остановился, повернулся и посмотрел на деревню. К нему вдруг вернулся реальный мир. Он подумал о том, что река все время прибывает. Пожалуй, он даже не помнит, чтобы разлив был такой быстрый. И мост снесет наверняка. Сегодня нельзя было уходить так далеко от реки. Но все же на берегу всегда бывают люди.
Она подошла ближе и, подняв голову, взглянула ему в лицо, стараясь понять, что с ним происходит.
Леонид молчал.
- Или вы что-то вспомнили? — Ей стало как-то не по себе уже от одной этой мысли, что надо возвращаться в деревню, где снова все будет не так и где ее ждет пустая, немая комната.
Земля накалялась все больше. Где-то недалеко за деревьями лениво позванивали колокольчиками коровы. Большой вяз был желтым от солнца, прозрачным, а в какие-то секунды становился белым. Они оба посмотрели на этот вяз. Листья висели безжизненно, как украшение.
- Но если вам нужно возвращаться, мы придем сюда в другой раз.
- Да, — сразу же ответил он, вынул сигареты и закурил. — Тут есть другая дорога, короче. Мы сделали крюк. Даже приличный. И кажется, будет дождь.
На голубом небе не видно было ни одного облака.
Возле вяза они вышли на заросшую, едва заметную тропинку. Отсюда старая крепость казалась черной, сожженной.
Леонид шел первый, вглядываясь в кусты, которые росли вдоль реки. Он и сам не знал, действительно ли эта дорога короче. Кусты над рекой издали казались тонкой темной полоской.
- Если хотите, мы можем пойти в лес даже завтра. — Он пошел быстрее.
Она почувствовала, что он старается быть спокойным. Но его спина, в белой, засученной до локтей рубашке, сделалась чересчур прямой, а шея - длинной. Светло-желтые туфли стали серыми от пыли. И ее туфли теперь тоже стали серыми.
- Да, конечно, можно и завтра.
- А почему вы не расскажете мне про свою крепость? — спросил он, не поворачиваясь.
Тропинка сделалась немного шире и теперь почти не петляла. Значит, так действительно было короче. Звон колокольчиков стал стихать.
- Моя крепость простая. Белая комната, инструменты, большой стол - и все. — Она старалась не отставать от него.
- И больше ничего в вашей крепости?
- Больше?.. Нет.
- А почему именно это ваша крепость? Разве другой нет?
- Другой?..
И она почувствовала, что могла бы рассказать ему все, веря, что он поймет каждое слово. Вот если бы они сели там, в тени, прислонившись к стволу того крепкого вяза, она рассказала бы про то, как жила с матерью без отца. Про свою работу на большом заводе рядом с Москвой. В шестнадцать лет за ней ухаживали даже взрослые, и она рано узнала, что такое рабочий клуб, запах табака и винного перегара, и танцы по субботам, когда платье уже перешито и туфли похожи на новые, и потом парни провожают домой. Все уходят, один остается. И где-нибудь за дровяными сараями или на шаткой скамеечке под изрезанной перочинным ножом березой вдруг открывается, что слова - обман, что все это не то, ненастоящее, и совсем непохоже на жизнь в книгах. Другие умели над этим смеяться. А ей хотелось так, как в книгах: большая работа и вокруг люди, которые знают, чему надо посвятить свою жизнь. И она начала избегать вечеринок по субботам и, еще больше, складчин после получки. Остался цех - широкие окна прямо в лес, громадные станки и тяжелые острые листы латуни, ее фотография у ворот, а потом - немножко свежего воздуха, вечернего и уже холодного, грязная топкая улица с желтыми окнами, тепло от плиты, пар от цинкового корыта, глаза, слипающиеся над книгой, и крепкий, из самовара, чай, пахучий и темный, вдвоем с матерью за квадратным столом под низким матерчатым абажуром.
- Значит, о другой крепости вы рассказать не хотите? — не повернувшись, спросил Леонид.
- Нет, почему же?! Ее просто нет.
Она увидела, что его рубашка прилипла к спине, обнажая каждый мускул, и на нее налетело такое чувство, что она была бы способна взять этого человека на руки и унести куда-то очень далеко, где не нужно думать ни о чем тревожном, где спокойно и тихо и где останутся только небо и лес.
- Но ведь так не бывает, — и он снова ускорил шаги.
- Возможно.
Пахло нагретой травой. Солнце было похоже на лампу.
...А потом ее завертела Москва. Библиотеки, стены, выкрашенные масляной краской, собрания. И незаметно пронеслось сразу очень много лет, какая-то полоса, где сильные лампы и вместо лиц только глаза, и день и ночь хочется спать, потому что свет очень яркий. Сперва она решила, что ей хорошо уже потому, что она не принадлежит себе. Думала, что белый халат, слово «доктор» - это все как раз то, чего она хотела, и ничего больше не нужно. Тем более, что у нее такое человеческое дело. Но неожиданно улицы, коридоры, лампы перестали мелькать. Начали медленно останавливаться. И все чаще в ее крохотной комнате на девятом этаже стал слышен стук часов. Она почувствовала тоску и липкое и холодное одиночество. Ощущала свое тело по ночам, и собственный голос казался ей чужим и звенящим в пустоте. И вдруг поняла, что она на земле одна, что те, нужные, годы ушли и не вернутся, а значит, она обворовала себя навсегда, и теперь может представить себе совсем по-другому ту березу, изрезанную перочинным ножом и такую понятную, какой может быть только самая хорошая книга...
И об этом, пожалуй, она рассказала бы ему тоже. Промолчала бы только о том, что ждет сюда, в эту деревню, человека, любовь к которому придумала, а в действительности никогда не любила.
- Вы будете здесь еще долго? — Он по-прежнему шел не оборачиваясь. Почти бежал, глядя вперед.
- Да, — как можно спокойнее ответила она, — да, еще дней двадцать.
Они свернули на другую тропинку. И через стену солнца двинулись дальше. Высоко в небе, набирая высоту, парил орел. Плавный, спокойный круг. И еще круг. И еще. И все ниже к земле.
- Я могу идти и быстрей, — теперь она шла совсем рядом с ним. — Сегодня мне кажется, что я всегда жила в этой деревне, возле этой реки.
- А вы умеете плавать?
- Да. Но кто-то всегда есть на берегу, Теперь уже недалеко. А хотите, мы побежим?
Она взяла его за руку. И только сейчас Леонид понял, что она знает, почему он так спешит. И подумал, что у нее удивительно ровный и тихий голос, который успокаивает.
Они вышли на дорогу. Дорога петляла. Тогда они пошагали через поле напрямик по низкой редкой траве. Земля здесь была твердая, спекшаяся, накаленная. Стадо овец стояло, сбившись в кучу, совсем неподвижно, как будто окаменела. Деревня точно вырастала. Уже отчетливо виднелись дома, кусты, и за кустами угадывался берег. Леонид видел даже столб, на который был накручен трос от плавучего моста.
- Или вы не верите, что я могу бегать? — услышал Леонид и только сейчас почувствовал ее руку в своей. Ладонь у нее была маленькая, гладкая и холодная. На секунду он замедлил шаги.
- Вас кто-нибудь перевезет, если вы подойдете к мосту.
- Ну конечно, — согласилась она.
Леонид повернулся и увидел ее лицо совсем близко. Едва заметная улыбка, а глаза серьезные и спокойные. Он сжал ее руку и побежал напрямик к тому месту, где привязал утром лодку.
Река уже была так близко, что до него доносился глухой шум воды. Он пробежал через стадо коров, которых доили прямо здесь, потому что не могли переправить в деревню, натыкался на этих коров и обегал их, потом пробежал еще немного, увидел высокий берег, кукурузу, затопленный мост и остановился, уже бессильный.
Ничего не случилось...
Мальчик действительно был на берегу у самой воды. Он сидел на большом камне, закинув удочку, и терпеливо смотрел на поплавок. Кричали мужчины, подтягивая трос. Женщины шумно полоскали белье, к мосту тянулись мыльные струи.
Леонид вздохнул. Ему захотелось сесть на землю.
- Ну конечно, ничего и не могло случиться, — услышал Леонид ее голос.
Мальчик был на противоположной стороне, и они хорошо видели его.
Он долго не замечал их. Потом поднял голову и сразу же встал, отвернулся, резко махнул удочкой, спрыгнул вниз и пошел по берегу, не оглядываясь. Стена кукурузы заслонила его, и только удочка покачивалась вверху.
Леонид почувствовал жгучий стыд, а кроме того, злость на самого себя за то, что поехал сюда, за то, что не может распутать этот узел, за то, что бежал по всему этому полю. Повернулся и спросил:
- Вы, наверное, устали?
Она покачала головой. Сейчас, стоя над рекой, она поняла до конца, что творится в душе этого человека, — замкнутого, как будто сурового, но в сущности просто растерянного.
- Мы можем пройтись по тому берегу, — предложила она. — Если у вас еще есть время.
Даже у реки жара была нестерпимой. Леонид подумал, что в Ленинграде, должно быть, скоро начнутся дожди, что уже не так далеко - осень. Да, уже скоро осень.
- Мне нужно почистить лодку, чтобы отдать хозяину, — сказал он.
- Отдать совсем?
- Вам ведь лодка, наверное, не нужна? Если хотите, я могу оставить вам.
Она повернулась к нему, словно ослышалась.
- Вы уже уезжаете?
Он подал ей руку, и они спустились к реке. Сняв туфли, она осторожно шагнула в качающуюся лодку, придерживая юбку. В лодке было немного воды, на дне - слой песка. Песок въелся в смолу. Река в этом месте была неширокой. Когда они переезжали, женщины на берегу смотрели на них, потом опустили головы и снова принялись за свое белье.
Поставив лодку за большим камнем, чтобы ее не сбивало течением, Леонид взялся за черпак.
- Здесь хороший прием, — стоя на камне, она пополоскала ноги, надела туфли, выпрямилась. — Особенно вечером. У моей хозяйки приемник. Если вам захочется, приходите.