тельство, освоение, обхват. Я насчитала гораздо больше, чем думала, там было 84 700 рублей. Мне кажется, никогда не сжимала подобной суммы в ладонях.
Я оделась в маску, хозяйственные перчатки, дошла до пятёрочки. Банкомат воскрес, я сложила туда свои новорождённые деньги. Ждать пришлось двух человек, один был в маске, другой – нет. Я нервничала. Многие покупатели в узких проходах магазина передвигались совсем без масок или с синими или седыми бородами. Я выбежала на улицу. Хоть потеплело и рассолнечнилось и люди не толпились, я хотела быстро оказаться снова в своей-несвоей квартире. Где безопасно, уютно, удобно и никого, кроме меня. Ну почти.
Дома я думала сделать пасту. Но сильно захотела вьетнамской еды, заказала доставку: порцию стеклянной лапши, нямы, манго-ласси, паровые булочки, рис с креветками. Съела не всё, что-то оставила. Попереводила. Зашла на карточный свой счёт, почесала курсором невиданную прежде сумму. Заказала доставку питьевых бутылей с водой (самую дорогую), а ещё продуктов и бытовых вещей вроде салфеток, губок, новой бошки для швабры, посмотрела серию, вторую, третью. Аккуратно поглядела ленту, она ругалась, хоронила, плакала, страдала, мемчилась, постиронизировала. Проскроллились разноцветные маски, сшитые из ткани в мелкий узор, я вернулась к ним. Кликнула, прошла на сайт, выбрала два набора по три штуки в каж-дой и заказала. 350 рублей стоила доставка, я решила повыбирать ещё. Вылезла реклама с ботинками, украшенными деталями-заплатами. Я прошла к ботинкам, выбрала свой размер и жёлтую модель. Дальше я вспомнила, что давно нужен блендер, рисоварка, лёгкая трубка-лампа над плитой, органическое непереработанное оливковое масло.
Я втянулась. Курьеры вернулись. Часами сидела на сайтах с акциями и распродажами. Во время пандемии распродавалось много. Я всегда не любила магазины и шопинг, злилась, когда мать или кто-то из подруг таскали меня по хирургически освещённым залам. Это было почти всегда слишком недоступно и утомительно. У меня заболевала голова, начинало тошнить. А теперь, о, теперь всё переменилось. Никуда не надо было ходить и ехать, отбиваться-от-что-то-вам-подсказать, спорить с сошопинговицей. Раньше поход в ТЦ в моей детской и взрослой жизни означал неразделённую любовь – пожелать чего-то очень сильно и знать, что никогда не сможешь себе этого взять. А нынче я впервые покупала брендовую одежду и обувь, дорогую ухаживающую за волосами, руками, ногами, остальным телом косметику, бельё, фермерские и странные продукты, книги, гаджеты, домашние украшательские мелочи. Запомнила имена некоторых курьеров, они – моё. Я встречала их всегда в разных красивых масках с надписями или узором, теперь я собрала коллекцию. Из дома выходила только раз в два-три дня вынести мусор. На улице, особенно при появлении людей, мне становилось беспокойно, я ускоренно возвращалась в свою-несвою квартиру.
Деньги подтаивали. Но я почему-то не волновалась. Я ухаживала за собой, за своим телом, принимала ванну с итальянской пеной, накладывала лечебную маску на волосы, мазалась молочком для тела, кремами, лосьонами. Отдельная намазка существовала даже для кожи под глазами. Я установила, что у меня смешанный тип кожи, и купила себе косметику из водорослей. Делала это всё не для появления у себя какой-то там красоты, а для собственного расслабления и тестирования новой жизни, которую я знала по чужим картинкам в инстаграме. Это было приятно и весело. Главное, я ни о чём не думала.
Я соблюдала все правила: в большой пакет ещё в коридоре выбрасывала целлофан от одежды, коробки из-под гаджетов, мыла овощи, фрукты, бутылки, продукты в пластике, консервные банки, бумажную упаковку протирала спиртом. Потом долго-долго мыла руки. Я не хотела заболеть, особенно сейчас.
Спала я в разных пижамах. Одна была с белками. Другая олдскульная, фланелевая, в красную клетку. Третья лимонного цвета, отороченная кружевами. В них я ходила по дому и днём. Четвёртая – фиолетовая сорочка из крепдешина. В ней я тоже передвигалась по квартире тогда, когда хотелось пританцовывать. Кроме нескольких комплектов дизайнерского хлопкового белья простых, тихих цветов, я купила новое одеяло (прошлое прохудилось и лезло пухом), ортопедическую подушку, просто подушку, два комплекта постельного белья, расцветка первого из-за разноцветных ромбов походила на занавес, второй был просто чёрный, но с шелковинкой.
Мне написала мать. Я так увлеклась своим инстаграмным образом жизни, что забыла про неё, брата, всю свою семью, пункт. Отец две недели тоже находился в самоизоляции. Завод приостановился. Они зло ютились впятером в маломерной двушке. У них уже совсем жарко, в душ выстраивалась очередь, в одной комнате всем невозможно было находиться из-за духоты, ели по отдельности. На компьютер тоже была очередь: школьным занятиям Зои уступали, потом по цепочке важности шёл отец, потом Аня с её попыткой дописывания диплома, потом уже брат и мать. Отцу задерживали зарплату, прямо как в 90-е, и обещали выплатить в два раза меньше. Им всем нужно было что-то есть, а Зоя выросла из обуви, так что было хорошо, что карантин. Мать написала, что они думают о новом кредите. Я тоже подумала и перевела матери 25 тысяч через мобильный банк. Наврала ей в сообщении, что мне заплатили наконец деньги за перевод скрипта для аудиосериала. Года полтора назад я ещё мимикрировала под активную и успешную личность, отчаянно фрилансила и за две недели перевела пятьдесят страниц скандинавского нуара с английского на русский для одного известного сервиса аудиокниг. Проект накрылся, и мне так и не заплатили. Мать удивилась и поблагодарила меня. Но написала, что брату не понравилось, что я отправила им деньги.
В своей-несвоей квартире я причёсывалась, носила новую одежду, обувь, даже рюкзаки и сумки. Потеплело, во внешнем мире и в моей-немоей квартире наступило почти-лето. Бывали дни, когда я переодевалась для каждого нового вида деятельности: завтракала в светлом льняном сарафане и белых кроссовках, переводила в зелёных штанах-алладинах, длинном худи из оранжевого плюшевого материала и красных кроссовках, обедала так же или меняла худи на тёмно-красный свитшот, серьёзные фильмы и театральные постановки смотрела в тёмном сарафане до пяток и чёрных кроссовках с золотистыми шнурками, тихонько танцевала в аквамариновых кроссовках, джинсах и серебристом топе, сериалы смотрела в огромном плюшевом фламинговом платье и розовых кроссовках, ужинала в нём же или в сарафане для серьёзных фильмов. Ресторанную еду, бывало, ела в аквамариновом топе и чёрных штанах-алладинах с бисером. Подыскивала бисерные кроссовки. Из-за домосидения я стала полнеть и даже чуть расти, мой размер ноги сделался 41-м из 40-го, поэтому купленные поначалу вещи и обувь пришлось вернуть.
У меня образовалась привычка рассматривать себя в зеркале из-за частых покупок одежды. Оно было большим и старым, сидело внутри нового шкафа, хозяин выбросил родной советский, а в новый прикрутил почерневшее по окаёмьям стекло. Во время примерки крупного разноцветного сарафана (хотела теперь только такие всеобъемлющие вещи) с ботинками я приподняла юбку, прижала её, чтобы разглядеть обувь, увидела вдруг свой живот и задумалась. Означал ли он, что я действительно полнею из-за несуществующей физнагрузки или же я «начинаю показывать». И что мне с этим делать? Например, проверить, что там у меня происходит. Я решила записаться на приём к гинекологу. К хорошему, дорогому, какому-то нездешнему. Два дня я делала серьёзное исследование, сравнивала отзывы и цены. Записалась в клинику с птичьим названием. Девичий голос, представлявший её, тёк невероятно вежливо и живо. Это была странная, да, нездешняя манера. Поликлиника находилась в стеклянной башне в 10 минутах машинного пути от меня. Странно, что медицинское учреждение с анализами, микрооперациями и прочим помещалось на четвёртом этаже бизнес-центра между фитнесом и финансовыми услугами. Ресепшен, коридоры походили на белый-белый офис, двери кабинетов – на переговорные. Девушки за стойкой регистратуры были сильно красивы, это виднелось даже из-под их масок, одинаковых, нежно-голубых, не стандартных аптечных, а специально сшитых из хлопка, цвета логотипа клиники. Я была в своей оранжеватой в цветочек. Меня проводили к кабинету. Кроме меня в клинике встретился всего один пациент, но мне объяснили, что в целях безопасности они делают большие промежутки между записями. Мне это понравилось. Не люблю людей.
Доктор – моя ровесница или чуть старше – в точно такой же маске, как ресепшионистки, сделала мне комплимент по поводу моей в цветочек. Она была гинекологом с другой планеты. Разговаривала вежливо, но неформально, не сюсюкалась, задавала правильные вопросы, не торопилась, не отвлекалась на бумажки других пациентов или телефон. Перед тем как осмотреть, она объяснила мне, что именно будет делать. Во время осмотра я не чувствовала боли или чего-нибудь ещё. Когда я в последний раз была у государственного гинеколога здесь, в Москве, в углу кабинета висела норковая шуба врача. Помощница – пухлая девица – сразу стала называть меня на «ты». Женщина из-под норковой шубы принялась невыносимо вставлять в меня металлическую раскоряку, я завыла и стала подёргивать ногами, она не остановилась, а её помощница крепко схватила меня за ноги. Разговаривали они со мной, как с плохим ребёнком. Доктора из средне-платных клиник иногда вели себя середина на половину: доделывали бумажки других пациентов при мне, косились на свои сообщения, принимались поучательствовать, как вдруг вспоминали, что теперь работают в частной организации, сбивались на нервную, плохо состряпанную вежливость или сюсюканье и от них мало чего можно было добиться. А эта девушка работала, двигалась, разговаривала, как врач из американского кино. Я понимала, что это из-за цены. Один только её приём стоит 12 тысяч. Деньги – это иммиграция. Когда не платишь или платишь недостаточно, то ты в пункте, в Москве, где угодно в России. Когда платишь очень много, то оказываешься в другой стране или на другой планете, хорошей планете.