Все хозяева через стены шипели,
что чего она в подъезде надышивает
и чего её не увезли белые
в крестовой карете?
Я как воздуха наберу
с растворённой чумой
пыльно-домашнего
и как прорычу!
Тут деды и умолкли.
Вернулась часа через три,
придвинула к кровати табуретку,
положила туда бутылку воды и таблетки,
похожие на запакованные в серебро
белые личинки.
Съела одну и заснула.
Посмотрела я на жиличку:
она снова принялась окощеиваться —
плечи, скулы, локти заострились,
колются о кровать, одеяло, подушку.
Она грустно и тяжело во сне хрипела,
обдавала меня и весь наш дом жаром.
Я думала прочесть заговор,
но не нашла слов и сил.
Села рядом с жиличкой, заплакала.
Бедная жиличка, бедная,
без отца, без матери,
без сестры, без брата,
без мужа, без подруги,
лежишь одна,
бытуешь одна,
окощеиваешься!
Вредная домовиха, вредная,
без ума, без памяти,
без совести, без жалости!
Взяла-принесла
чуму в дом.
И некому тебя, жиличка, выхаживать,
и некому тебя утешать,
и некому тебя накормить…
И тут я думаю,
чем я не накормительница?
не утешительница?
не выхаживательница?
Старшие-то не следят,
всё по кладовкам сидят,
чумы боятся.
Из нашего девятиэтажного общедома
трое родных и старших давно в Домодедове.
А ну-ка Буйка,
нюхай-нюхай,
что тут у нас есть?
Поймала во льду курицу,
растопила её,
сварила,
лука-морковки намешала,
слюной поплевала.
Укропа-петрушки не нашла,
кинула прованских.
Думаю, может, для вкуса
сушёных мышиных хвостиков,
а то такая кастрюля большая,
да скучная и пустая.
Но потом передумала.
В плошку налила,
мяска нащипала-накидала,
на табурет поставила,
ложку принесла.
Пахнет-дымится,
ничего курица,
вкусно томится,
хоть и давно заморозили.
Я жиличку за пятку пощекотала,
она проснулась, привстала.
На суп глазами хлоп-хлоп.
На меня тоже хлоп-хлоп.
Я к зеркалу прыг!
Ну, так и есть —
вся видная!
Ох, Буйка-Буйка,
видная домовиха!
Домовитая,
рубашка из трёх фартуков сшитая.
Буйка крупная, лохматая,
ноздри широкие дышатся,
косы несчётные,
длинные, разноцветные,
грудь великая-высокая,
морда круглая, пушистая.
В зеркале Буйка видная!
Я хвост из кармана шушуна достала,
в юбку быстро запрятала.
Говорю: здравствуйте,
я вот хозяйка этого дома,
супчик вам состряпала.
Спрашивает тихо-слабо:
вы Павла родственница?
(Павлюшу Буйка помнит ещё червяком,
оказался он так-себе-человеко́м,
это он вырос и первый в роду квартиру сдал,
Буйку, гад, отроднил.)
Его, отвечаю, родимого.
Она вдруг вспомнила, заволновалась,
задрожала,
говорит:
нельзя рядом —
болею такой-то чумой.
Я отвечаю:
ничего не будет со мной,
уже отболела.
И сообщаю:
тут поживу немного, побытую,
но Павлюше лучше не сообщать,
мы с ним не в ладу.
Пока домовой в прямой к человеку жалости,
тогда и сохраняется его видимость.
Нам нельзя людям показываться,
но в гиблые времена можно.
А это чем не гиблое?
Мы зажили, забытовали с жиличкой,
она лежит-болеет,
я ей отвары завариваю,
настои настаиваю,
тельце её питаиваю.
Бывало, слабо в компьютер посмотрит,
чуть по нему пожмякает,
почтальонов с продуктами вызовет,
они у двери оставят,
я иду и готовлю.
Чтобы скучно не было,
я стала ей подсказывать,
чего надо заказывать:
мяска пожирнее,
сметанки погустее,
помидорок, демьянок,
грибов, орехов,
чтобы было сытнее и веселее.
Нина – Павлюшина бабушка,
готовила так весело и красиво.
Когда общедом построили,
она приехала с юга,
совсем молодая, сильная,
и нашла в Москве Москву.
Я у неё научилась,
мне такая еда полюбилась,
Нина мне всегда оставляла,
чуяла, что я тут.
Когда Нина умерла от старости,
она пришла ко мне в кладовку,
принесла тушёных демьянок на блюдце,
которые остались после её поминок,
и попросила любить,
и попросила беречь
две её комнаты,
одну кладовку,
кухню, коридор
и туалет, совмещённый с ванной.
Чуяла, что Павлюша сразу всё это выбросит.
Я давно уже дом любила,
идите, говорю, Нина Сергеевна,
спокойно себе на небо,
я тут за всем присмотрю.
Интересно жить человеком,
снимать перед сном одежду,
переодеваться в пижаму,
спать на диване,
каждый день мыться,
стирать в електрическом барабане,
есть за столом,
говорить с человеком
(когда он живой,
а не уходящий или заложный).
Саша – так звали мою сожиличку —
тихонько шла на поправку,
стала вставать с кровати,
даже помогать мне с хозяйством.
Мы довесили вторую штору,
сменили потухшие лампы,
убрали в кладовку зимнюю обувь.
Я бытовала без заговоров,
пыль вытирала лапами.
Саша ела немного, но раскощеивалась,
плечи и щёки круглели,
конечности сильнели,
жар почти потух,
глаза пояснели.
И чего я её судила?
Вполне себе красавица,
волос светел,
очи сини,
руки-ноги длинны,
тощевата по-прежнему,
но очень по-нежному.
У нас дома большая речка,
и даже свой белый Кремль,
и даже свои музеи,
и даже свои галереи.
Но нет никакой работы.
Её тут тоже не стало.
Москва в Москве потерялась,
я всё равно тут осталась,
родителям не говорю,
что сократили,
что заболела,
что денег на карте на месяц-следующий.
Всё хорошо, всё хорошо.
Я буду пытаться дальше,
иначе зачем я приехала.
Спасибо, что мне помогаешь,
люблю твою квартиру
и чувствую себя как дома.
Эх, забывает Буйка про деньги,
надо в следующий раз поскромнее,
не заставлять Сашу раскошеливаться.
Ни миндаля не заказывать почтальонам,
ни нежных говяжьих стейков.
Сказала, что меня зовут Варвара,
что, наверное, было правдой раньше,
а домашнее имя мне Буйка.
Саша услышала и засмеялась:
очень, говорит, тебе подходит.
Ты буйная, быстрая, рукастая.
У тебя красивые разноцветные дреды.
Потом однажды спросила:
что у тебя за профессия?
Подумала, говорю: домоохранница,
отчасти домоработница,
но всё же сильнее домоохранница,
а если просто – хозяйка.
И спела для убедительности:
«Ффффффффффф, шшшшшшшш,
Шшшшшшшшшш, ффффффффф,
Это моё, а не твоё,
Даже не вздумай гулять тут мне!
Ффффффффффф, шшшшшшшш,
Шшшшшшшшшш, ффффффффф,
Чтобы я тебя не нюхала,
Не видела, не слышала
В этом дому!
Ффффффффффф, шшшшшшшш,
Шшшшшшшшшш, ффффффффф,
Чу! Чужой, больной, лихой,
Иди отсюда!
Ну!
Ффффффффффф, шшшшшшшш,
Шшшшшшшшшш, ффффффффф,
Ходить, сидеть, дышать
Здесь чужим нельзя
Никому!
Ффффффффффф, шшшшшшшш,
Шшшшшшшшшш, ффффффффф,
Я, как мышь, сейчас шиплю,
Но и как жадная пятнистая
Змея, могу!
Ффффффффффф, шшшшшшшш,
Шшшшшшшшшш, ффффффффф,
Ты не-тот, не-свой,
Мне – хозяйке дома —
Совсем не по нутру!
Ффффффффффф, шшшшшшшш,
Шшшшшшшшшш, ффффффффф,
Ну-ка, делай лапы,
Иначе дам тебе хвостом
По лбу!
Ффффффффффф, шшшшшшшш,
Шшшшшшшшшш, ффффффффф,
Это мой, не твой дом,
Через тыщу лет я тут
Умру!»
Саша сделалась грустная.
Расклеилася, как каша.
Я ей: ну ты чего,
это не про тебя,
это просто Буйкина песня,
буйная Буйкина песня.
Смотрит на меня пристально
и спрашивает медленно:
правда ли у тебя хвост настоящий?
Буйка губу прикусила,
из песни слова не выкинешь.
Может, и есть, отвечаю,
она говорит: покажи.
Я из-под юбки хвостик достала,
он мятый-премятый,
я его пожалела.
Сколько можно скрываться?
В карман шушуна положила.
Саша не удивилась:
подумаешь, говорит, хвостик,
у нас тут чума,
безработица,
для кого-то тюрьма,
беззаконие,
безоконие,
сидим взаперти,
боимся хоть куда-то пойти.
Хороший хвостик – часть твоего тела,
я бы тоже такой хотела,
если бы была буйнее-смелее,
не прячь его больше и себя.
Интересно жить с человеком,
засыпать с ним в одной кровати,
видеть похожие сказки,
делить с ним одну людскую одежду,
обмениваться запахами,
готовить вместе завтраки, обеды и ужины
(иногда только тайком пожёвывать мышиные хвостики).
Вдвоём любить одно и то же жилище,
смотреть компьютер, выбирать там вдвоём мелочи,
украшать потом ими комнаты,
разрешать ему заплетать твои косы,
следить за тем, чтоб он выздоровел и не болел больше,
начинать жалеть его сильнее дома,
начинать любить его сильнее дома.
В Москву вернулись домовые,
когда карантин официально закончился.
Люди, которые живые,
выплеснулись на улицы,
в метро, парки и офисы,
так завозились и зароились,
будто только что народились.
Саша поздоровела, искала работу,
смотрела компьютер, писала письма,