Лена видела тюленей прежде в нерпинарии, совсем давно ещё, в открытом озере с катера отца, когда он ещё брал её с собой на рыбалку, а теперь иногда с набережной, когда одна из нерп поднимала над водой свою лысую голову и смотрела с любопытством на человеческий город, проверяя, не изменилось ли чего с ним. Но сейчас, держа на руках кумуткана, Лена будто бы впервые почувствовала, что такое жизнь на самом деле. Сестра, даже будучи младенцем, не обеспечивала такого ощущения, так как сама была очень похожа на Лену и по родству, и просто по единству вида, а вот нерпёныш был такой же живой и сознательный, но всё же отличался внешне и по языку и находился на нужной для удивления дистанции. Отец хотел отправиться возвращать кумуткана обратно на третий день, но Лена попросила оставить его ещё на сутки. Она так редко что-то просила, осознавая ограниченность родительских ресурсов, что отец немедленно согласился. На следующее утро к ним зашёл мамин однокурсник, который давно не появлялся, он учился когда-то с мамой на архитектурном, теперь его магазин дешёвых сувениров дробил пейзаж на набережной – там продавалось много неживых пластиковых тюленей. Лена как-то работала там продавщицей на каникулах.
Владелец сувенирного магазина зашёл помыть руки в ванную перед предложенным чаем и увидел кумуткана. Человек сразу дёрнулся и предложил за детёныша настоящие деньги. Рыбак отнекнулся, объяснил про эвенков, про ритуал и отсутствие фарта. Но бывший однокурсник не отлипал, у него были счёты с этой семьёй: он сам хотел когда-то жениться на жене рыбака, родить с ней детей, и даже после того, как она выбрала другого, он ради неё разбогател (по местным меркам), а она почему-то всё равно оставалась застывшей лавой вокруг жизни своего скучного бедного мужа. Поэтому владелец сувенирного магазина не мог оставить их в покое, время от время приходил, искушая всем, чем мог, делая вид, что хочет помочь. Он предложил за кумуткана цену в два раза больше рыночной. И этот нерпёныш был особенно упитанный с плавающими переливами на шкуре. Жена посмотрела на мужа-рыбака и сказала, что он всё-таки не эвенк и это не ритуал их семьи, а главные её ритуалы – это кормить детей, покупать им одежду и платить за квартиру. Дочери были в школе, отец сходил покурить в подъезд, потом вернулся и передал кумуткана владельцу сувенирного магазина в руки. Вода капала на потрескавшийся кафель. Хозяин сувенирного магазина завернул детёныша в большой чёрный пакет, чтобы тот не намочил обивку машины. После того, как однокурсник жены уехал, отец злой ушёл в море. Девочки вернулись из школы и очень расстроились оттого, что им не удалось попрощаться с кумутканом.
Хозяин Байкала не удивился и не разозлился, когда русский рыбак, пообещавший вернуть кумуткана, пришёл в море без него. Такое уже случалось, и у эвенков тоже, но чаще всего потому, что детёныш погибал у людей от болезни или несчастного случая. Хозяин Байкала даже почувствовал серьёзный шторм внутри русского рыбака и решил, что будет понемногу позволять ему ловить рыбу, так как люди со штормами внутри потом нарушали жизнь снаружи, и доставалось самому Ламу, например, такой штормящий бросал мусор прямо в воду. Рыба у отца снова стала ловиться, немного, но регулярно. Отец-рыбак не радовался своим маленьким удачам и стал молчалив, прямо как жена. Лена догадывалась о плохой кумуткановой судьбе, но ничего не рассказывала сестре.
В секунду, когда был убит кумуткан, обещанный к возвращению в озеро, Великая Нерпа проснулась от полудрёмы и открыла глаза. Байкал чуть качнуло, это заметили только сейсмологи на своих приборах. Великая Нерпа разозлилась и вызвала Хозяина Байкала на беседу. Тот был главнее Великой Нерпы, но она – взбешённей, отчаянней, и её приходилось слушать. Великой Нерпе давно уже надоели люди, они браконьерничали на тюленей сетями, стреляли им в головы, отнимали кумутканов у кормящих матерей и сами жаловались, что нерпы рвали их сети и воровали из тех рыбу. Через Ангару с одним из обратных течений к ней пришла весть о том, что люди обсуждают возобновление нерпяного промысла, потому что тюленей стало слишком много. У Великой Нерпы раздувало ноздри от гнева – от этого по Байкалу ходили волны. Хозяин Байкала подумал, поперекатывал по мели камни и согласился, но объявил Великой Нерпе, что ему нужно время, чтобы подгадать подходящий случай.
Прошло несколько месяцев. Семья Лены жила вроде как всегда, даже немного лучше. Наступила зима, рыбак передвигался по озеру на снегоходе, и вся семья носила слои одежды, даже Галя, всё же переживающая, что термобельё её утолщает. Рыба попадала в сеть с удивительной регулярностью – так отцу не везло никогда прежде. Хозяин Байкала не хотел, чтобы семья уехала кормиться в другое место, поэтому постоянно накладывал улов в отцовскую сеть, но, с другой стороны, не мог допустить того, чтобы семья разбогатела и уехала куда-нибудь на юг, поэтому клал рыбы немного. Из-за появления обычных нормальных денег родители выдохнули, рыбак-отец пришёл в себя – стал строить планы о покупке нового катера, даже мать немного оттаяла и заново принялась читать книги. Лена вдруг сказала сестре: ещё чуть-чуть – и мать, наконец, заговорит с нами и скажет то, что хочет, то есть пошлёт нас далеко и навсегда. Галя сделала вид, что не понимает, о чём говорит сестра, и ушла гулять с друзьями, хотя она очень хорошо понимала.
Великая Нерпа была недовольна, что ей всё не доставляли рыбацких детей. Принялось ускользать её терпение. Девочки всё ходили мимо озера, но не катались по нему на лыжах или коньках, не ездили с отцом на рыбалку, а передвигались только по суше. Хозяин Байкала удивлялся, что дочери рыбака жили так, будто озера не существует. А есть только школа, квартира, рынок, магазины и рыба из озера. Он попросил Великую Нерпу ждать весны.
Та наступила в виде высокого, плоского, белого, будто из снега, солнца, которое надавило на стеклянную корку – она треснула, и льдины фарфоровыми осколками усы́пали озеро. Лена шагала сегодня как всегда одна из школы по асфальтовой полоске-набережной, уже светло-серой без снега, как летом. Все обычно возвращались кучами или парами. Единственная Ленина подруга Сашка жила в другую сторону ходьбы, в соседнем селе, а ни с кем другим Лена разговаривать по дороге не захотела бы. Галя – разговорщица, любительница людей, уже собирательница поклонников, королева сторис и всяких историй в своём классе, всегда шла отдельно от сестры, даже если их уроки закончились одновременно, облепленная стаей друзей. Мать просила контролировать младшую сестру, и Лена знала, что сегодня Галя закончила учиться в то же время и ушла гулять на берег – та написала об этом в инстаграме. Было тепло, даже жарко, до бесшапного уже существования, но Лене не нравилось. Она заболевала, горло брыкалось, затылок мяло, и из глаз сочились температурные слёзы. Лена должна была зайти домой, быстро поесть и нести рыбу матери на рынок.
Торчащее над озером солнце кусало кожу лица, и что-то ещё другое царапало щёку справа. Лену вот уже несколько месяцев как «любил» одноклассник, за ней уроками и переменами волочились его глаза, поэтому она узнавала в этом царапаньи ощущение чужого взгляда. Лена вынула речитатив из ушей, остановилась и посмотрела на Байкал. Потом резко поглядела налево-вперёд вдоль набережной – там далеко, уже на уровне пляжа передвигалась россыпь подростков, направо-назад – в метрах ста от неё плелись два второклассника. Дальше она снова направила взгляд на озеро. Там, среди наплывающих льдин, нависая на поверхности, торчали двадцать пять, а может быть, тридцать гладких, круглых голов. Все они, повёрнутые в сторону Лены, глядели именно на неё своими глазами-пуговицами. Три нерпы и вовсе полувылезли из воды и возвышались на льдинах, не отрывая от берега внимания. Лена чихнула. Нерпы подвигались и поморгали. Лена шмыгнула носом, болезнь растекалась, захватывала новые территории на её теле. Вдруг дочь рыбака поправила шапку и побежала по берегу в сторону пляжа. Наушники хвостом волоклись за ней по асфальту. Нерпы синхронистками, все до одной, завалились кто на правый, кто на левый бок и скрылись в Байкале. Остался тёмно-серый коктейль со льдом, разбавленный солнечными лучами. Мимо проковыляли второклассники, не разговаривая друг с другом.
Подбегая к пляжу, Лена увидела Галю, стоящую у пирса на широкой льдине с двумя её по-другами. Вокруг них метров на десять в разные стороны вода начинала гулять острыми и резкими волнами, льдины на этом участке покачивались, будто кто-то тряс бокал со льдом, но остальной Байкал был совершенно спокоен и ровен. Даже находящиеся тут же катера и лодки лежали спокойно. Вдалеке за берегом наблюдали из озера несколько гладких голов. На пирсе хохотали девочки и дребезжали ломающимися голосами мальчики. Некоторые снимали находящихся на льдине на телефоны. Галя и её подруги позировали. Никто, кроме Лены, не замечал, что волны сгустились вокруг подростков. Она спустилась на пляж, пробежала по обёрнутой в снег гальке, прошла по пирсу, который почти равнялся воде, осторожно обошла стоящих, резко вытянула за руку упирающуюся сестру на деревянный настил и уволокла на берег. Одноклассники наблюдали за происходящим внимательно и ууукали, как нерпы, некоторые снимали на телефон это сестринское воспитание. Кто-то крикнул Лене, что у пирса мелко и вообще только сегодня туристы с шампанским на льдине по самому озеру покатились (местная турфирма вырезала молодожёнам из огромной льдины сердце, и те с гостями действительно сплавлялись по озеру).
Пока Лена тащила сестру за локоть домой, Галя материлась, шипела, что старшая испортила ей жизнь, репутацию навсегда, и что ей надо теперь менять школу и город, и что это видео выволакивания со льдины навсегда останется у всех в соцсетях. Лена, сморкаясь и кашляя, удивлялась, что Галя, оказывается, умеет так шипеть. Они встретили взрослого молодого соседа, и Лена снова удивилась, что младшая сестра поздоровалась с ним совершенно спокойно и мило, а потом снова принялась шипеть. Когда они пришли домой, Галя расплакалась от обиды, и Лена велела ей сидеть на м