Боярыня тайно повыплёвывала таблетки,
врач ей сразу пришёлся не по вкусу,
слишком вежливый, значит – неопытный.
Через две недели иссяк отход из Свиблово,
он переработался
в предчувствие смерти,
запущенный огород
и 4 ссоры с родственниками.
Коломенские отходы-эмоции
не действуют так на местных —
у них иммунитет с рождения
к переживаниям на своих почве и воздухе.
Боярыне сделалось лучше.
Она зажила как прежде: в Кремле,
в работе в огороде и по дому.
Смотрела телевизор, ходила в дикси,
сбербанк и на рынок, звонила своим наследникам.
И, подумав, срубила яблоню
под кухонными окнами.
Лена – человек из многоэтажной жизни
на бульваре Дмитрия Донского,
выходка своих родителей,
теперь царица собственного тела,
и как она повелевает, так с ним и бывает.
У Лены, царицы собственного тела,
пять дней шла кровь и шла боль.
Во всём другом воспроизводилась
её обычная бесценная привычка-жизнь.
От этих дней осталось
7 больших использованных прокладок,
11 средних использованных прокладок.
Они уехали в Коломну,
легли на свалку и напитали болью землю.
Из красной Лениной родной
боль превратилась в бесцветную анонимность,
с грунтовыми забралась в зажатую
мужскими ладонями бутылку, которые доили родник
на Молочной площади.
Под моим резидентским окном в Коломне сидели
три королевича, мусорно говорили, что-то ели, что-то пили,
слушали песню со словами «мама, она любит хулигана»,
немного историю, которая случилась с Леной.
Один рассказывал, как видел парней, держащихся за руки,
прямо тут, на площади, и не мог поверить,
говорил: «Они добрались уже сюда, в Коломну!
И совсем, отбросы, не прячутся!»
Было жарко и липко, решили запить родниковой водой,
пригубили из одной бутыли все трое и молча застыли,
даже умолк артист из магнитолы,
будто королевичи и ему передали попить.
На 20 секунд новая-страшная-неизвестная боль
пронзила королевичей, их тела, ум и души,
прежде всегда царевичей всего того, что с ними
и не только с ними происходило.
Это была женская боль, боль выбора,
боль постоянной готовности к утрате.
Коломенские отходы-эмоции
не действуют так на местных —
у них иммунитет с рождения
к переживаниям на своих почве и воздухе.
Когда московская боль отпустила,
королевичи чуть ещё посидели и разъехались по своей Коломне.
Так переживание с бульвара Дмитрия Донского
переработалось в
двадцатисекундное озарение трёх молодых мужчин
и два моих спокойных рабочих часа
в арт-резиденции.
Вот Москва смерть пережила, отошла.
Вот Москва радость пережила, отошла.
Вот Москва скуку пережила, отошла.
Вот Москва боль пережила, отошла.
Выслала переживания-отходы
и дальше пошла.
«Кабы я была царицей, —
с башни молвила девица, —
я б ввезла сюда Европу
раньше выданного срока».
«Кабы я была царица.
Впрочем, я и так царица.
И уж если кем счастье своевольно играло – так это мной, ибо оно возвысило меня из шляхетского
сословия на высоту Московского царства,
с которого столкнуло в ужасную тюрьму,
а оттуда вывело на мнимую свободу,
из которой повергло меня в более свободную,
но и в более опасную неволю».
«Кабы я была царица, —
тихо молвила Марина, —
впрочем, что теперь цариться.
И уж если с кем судьба обошлась жестоко,
так это со мной, ибо она никогда не давала
мне полной воли, вынуждая меня примыкать
то к одному, то к другому человеку,
не давая мне действовать напрямую,
а только через лжемужей – лжемужа первого,
лжемужа второго, лжемужа третьего – Заруцкого – и сына Ваню.
Судьба возвысила нас с ним до московского трона,
а потом превратила в свои огрызки-отходы,
вывесив моего Иван-царевича у Серпуховских ворот,
а меня выбросив из Москвы в мусоропровод истории,
в Коломенскую башню.
«Кар-кар-кабы я была царицей, —
хрипло молвила Марина
(уверяя себя и меня
и вороной пролетая над Воловичами, Свистягино,
Мячиково, своей башней и моей Арткоммуналкой), —
не возникло бы у тебя, Геня, повода
писать этот текст,
а у посадских – принюхиваться и
считать мусорные машины,
пролетающие мимо их окон.
Посадские, вы мусорные машины считали? – Считали!
Серые и синие от оранжевых отличали? – Отличали!
Посадские, вы запах распознавали? – Распознавали!
Посадские, вы дороги перекрывали? – Перекрывали!
Посадские, вы шум поднимали? – Поднимали!
Посадские, вы дубинки терпели? – Терпели!
Вы под домашним арестом сидели? – Сидели!
Что это всё, посадские, означает? – А это означает, что и у нас наступило мусорное время.
Кабы я была музейщиком,
как Катя Ойнас, Наталья Никитина,
их учитель Владимир Юрьевич
и другие выдающиеся проектировщики,
я сделала бы в Коломне
Музей московского мусора.
Сочинила бы концепт,
собрала бы ещё в Москве коллекцию,
продумала бы архитектурное решение
и саму экспозицию.
Расписала бы аудиторию и
значимость музея для местного сообщества
и всего региона.
Расписала бы образовательные
и культурные программы.
Посчитала бы бюджет и среднюю
годовую проходимость.
Подала бы свой проект Музея московского мусора
на грант фонда Потанина.
Коломна – это один из ближайших к Москве
городов, повенчанный с ней её же мусором.
Музей «Коломенская пастила»,
Музей «Калачная»,
Музей патефона,
Музей-навигатор,
Музейная фабрика пастилы,
Музей-резиденция «Арткоммуналка. Ерофеев и другие»,
Коломенский Кремль,
Усадьба купцов Лажечниковых,
Дом посадских ремёсел,
Музей «Кузнечная Слобода»,
Музей боевой славы,
Музей льна и быта русских женщин,
Музей органической культуры,
Музей «Дима»,
Музей российской фотографии,
Музей конькобежного спорта,
Краеведческий музей,
Дом фарфора и керамики,
Музей трамваев,
Музейная лавка-кондитерская кухмейстера П. П. Шведова,
Музей самовара,
Музей ЖКХ,
Музей любимой игрушки,
Музей мыла,
Музей медовухи,
Музей «Футбол»
и мой —
Музей московского мусора.
Музеи хорошо приживаются в Коломне,
и их охотно посещают москвичи на выходные.
В Коломне меня познакомили с женщиной,
которая водит экскурсии
по купеческому дому собственного семейства.
Раздаёт одноразовые тапочки посетителям,
показывает фотографии
своих бабушек и дедушек,
старинные предметы их быта
и называет этот дом
Музеем воспоминаний.
Коломна, как Стамбул в голове Орхана Памука,
вся подвержена тотальной музеефикации,
утопия культурного проектировщика
и старьёвщика эмоций —
музейное государство, где новой коломенской
деньгой служит пастила и другие
сбережённые ощущения и вкусы.
Музеи хорошо приживаются в Коломне,
их посещают москвичи на выходные,
привозят детей пробовать калачи и пастилу,
дышать, ходить на Блюдце, смотреть на Маринкину башню
и место, где Москва-река впадает в Оку
и растекается дальше по России.
Они привозят сюда детей на выходные,
не зная, что остатки их бывшей, недавней жизни,
их отходы-эмоции уже давно находятся
в Коломне, лежат на свалках и через
лёгкий воздух, почву и грунтовые воды
захватывают местных – кустарных переработчиков отходов-переживаний.
Кабы я была музейщиком, я сделала бы
в Коломне Музей московского мусора.
В самом центре, в каком-нибудь заброшенном здании.
Побелевшая Маринкина башня из пластиковых вилок,
царапающих, как только что доставленную еду, воздух,
кремль из разноцветных бутылочных крышечек,
добрых и не очень,
монастыри и церкви благословляют на новую жизнь использованную бумажную посуду,
их колокольни из высоких пластиковых полулитровок,
картон и салфетки конструктивистских бань,
Москва-река переплетается с Окой полиэтиленовыми пакетами,
трамвайные пути из пластиковых трубочек,
и трамваи из макулатуры.
Музей замены живого города на город-переработчик
отходов чужой жизни,
Демонстратор всех достопримечательностей Коломны,
которые она может потерять,
интерес к которым могут потерять москвичи
из-за дурного воздуха, плохой экологии,
из-за того, что наступило мусорное время.
Ещё в моём музее будут:
мусорные баки-экспонаты,
мойдодыры нового времени,
готовые принять новое сырьё
для Музея московского мусора.
Ещё в моём музее будут:
карта с обозначениями городов,
обвенчанных с Москвой её мусором,
карта мусорных маршрутов,
карта с обозначениями случившихся мусорных бунтов,
видео мусорных бунтов,
журналистские материалы о мусорных бунтах.
Русский мусорный бунт – осмысленный и обозначающий то,
что наступило мусорное время.
Ещё в моём музее будут:
лекции, семинары, консультации,
мастер-классы по переработке мусора,
работы современных художников,
литературные вечера, где прочтут