Но Авось жестоко ошибся.
— Ты бригадира видел? — спросила я его. — Он старый сыч! Он еще должен был что-то помнить! Но имя «Емеля» не вызвало в его мозолистой душе ни малейшего отклика! А к молодежи и не подступись.
— Но ведь жив Емелька! — отвечал Авось. — Я Наталью отыскал, она его еще на прошлой неделе встречала!
— Наталью?.. — единственная, какая еще могла уцелеть в блинно-хреновом мире, кое-как к нему приспособившись, была в людях Наталья, а дома каналья. — Ну, эта и соврет — недорого возьмет!
— Так в людях же сказала, не дома…
— Ну, тогда…
Я задумалась. В самом деле — где еще можно молоть? И осенило меня самым невыгодным для кошелька образом!
— Тормози тачку! — велела я Авосю. — Любую!
Денег у него не было — да и откуда? Я смирилась с тем, что поеду не в последнем трамвае зайцем, а в такси за деньги. Мы сели, и я попросила шофера поймать одну малоприятную ночную радиопрограмму.
К профессии ди-джея я отношусь без малейшего уважения. А те ребята, которых держали на этой радиостанции, были настолько ниже среднего ди-джейского уровня, насколько Марианская впадина ниже Джомолунгмы. От их несгибаемо-радостной пошлости я балдела и немела. Но именно они были мне сейчас нужны…
— …почти час ночи, и вместе с вами ваш любимый и ненаглядный Эдька Райт! Я сижу сейчас за пультом, в руке у меня банка пива, слвшите — буль-буль-буль, и я приглашаю выпить со мной вместе всех, кто не спит в этот замечательный ночной час!..
— Это что за чепуха? — удивился Авось.
— Ты дальше слушай…
Незримый Эдька заливался соловьем, наслаждаясь бессмысленным, но звучным плетением словес.
— Что может быть лучше банки пива? Кто подскажет? А? Не слышу! Так я сам скажу! Лучше банки пива могут быть только две банки! — изощрялся ди-джей. — А ровно через два часа и четыре минуты мы простимся с вами, и всю следующую неделю вас будет развлекать ваш лучший друг, любимец детей и женщин, лучший ди-джей этого города и окрестностей, и это будет полностью его неделя, так вот, это будет…
Наконец-то прозвучало желанное!
— Емеля! — воскликнул Авось.
Я попросила шофера остановиться и достала кошелек.
Потом, на ночной улице, мы некоторое время стояли у подъезда.
— Но это что же получается?! — горестно говорил Авось. — Если Емеля — на радио, то где же Варвара?..
— Варвара теоретически за границей, где-нибудь в Штатах. Там ей сделали пластическую операцию, восстановили нос… — принялась фантазировать я на тему «любопытной Варваре в дверях нос оторвали». — А потом она нанялась консультантом к папарацци…
Этого слова он не знал. Из новых слов Авось допускал лишь те, без которых ему лично не обойтись. Пиво «Пауланер» в его списке было на первом месте.
Я объяснила. Он едва не застонал.
— Слушай, а где ты вообще все это время был? Ну хотя бы последние лет десять? — спросила я. — В какой деревне прятался? Я же тебя уже целую вечность в городе не слышала!
И тут же поняла: все правильно. Поскольку в городе Авось вышел из употребления, он жил там, где его еще помнят, знают и любят. В какой-нибудь деревне, у милых старичков, на парном молочке…
Вот там бы и сидел, сердито подумала я, а его, гляди ты, на гору понесло! И за какой такой надобностью?
— Чаю не нальешь? — спросил он, глядя в асфальт.
— Пошли…
Чай в моем хозяйстве был всегда.
Он согрелся и стало ясно, что придется оставить его ночевать. Больше ему просто было некуда податься.
— Значит, на радио пригрелся, — размешивая сахар, сказал Авось. — Ну, что же в этом плохого? Там его поминают — там ему и житье. Послушай, ты ведь в газете работаешь — может, Варвара все-таки при вас кормится?
— А не проспал ли ты эти десять лет?
— А что?
— А пресса, милый, теперь в меру любопытная. Туда не лезет, где могут нос оторвать.
— А все эти скандалы с артистами?.. С певцами?..
Гляди ты, подумала я, и до тьмутаракани дошло, что Пугачева собралась с Киркоровым разводиться.
— А скандалы оплачены. Кто бы про них знал и помнил, если бы не скандалы?
Он вздохнул.
— Я еще Машу искал, — тихонько признался.
Хотите верьте, хотите нет, но я ощутила настоящую ревность.
— Возле Дворца бракосочетаний караулил?
— Ага — по пятницам и субботам, а в воскресенье спать залегал — мне же в ночь на понедельник Емелю нужно было выслеживать…
— Машу я тебе, если хочешь, найду, — пообещала я весьма пасмурно.
— Правда?!
— Правда. Это как раз нетрудно. Только на что ты ей? Она теперь умная, на авось полагаться не станет. Ей теперь реальные деньги подавай.
Он почесал в затылке.
— Ну, так всегда было, — помолчав, рассудил он, довольно артистически скрыв обиду. Ведь кто говорил: хороша Маша, да не наша? Тот, кто к ней посвататься не мог. А сватался тот, у кого деньги…
И так вздохнул бедняга Авось, что мне всерьез стало его жалко.
— Ты по Машке не тоскуй! — бодро приказала я. — Машка теперь манекенщица! Знаешь, сколько человек ее помнит? Как пройдет по «языку» в собольем палантине, так ползала сразу подумает: хороша Маша, да не наша! А телезрители? А потом, когда фото в модных журналах напечатают? Ты ей скажешь — хороша Маша, она нос задерет и ответит: да не ваша.
— Мне уходить? — вдруг спросил он.
— Куда ты пойдешь! Тебя первый же блинный патруль затормозит. Я не удивлюсь, если ты у них в розыске.
— Мне тоже так кажется, — сказал он. — Ведь многие только на меня и надеются, хотя вслух не говорят. А если соберутся, да скажут вслух, да еще хором: «Авось прорвемся!», то ведь и пойдут прорываться!
— Ты все еще не понял, что идти — некому? Города оккупированы, а деревни мало кому нужны, да за них Большой Блиняра с Большим Хренярой спокойны, потому что там исконно-посконная лексика все больше власть берет. Средства массовой информации — под контролем, в банк без «Хай!» и не входи…
Тут Авось прерывисто задышал, схватившись за горло. Я не сразу поняла, что это на него так «хай» подействовал. Когда поняла — ругнула себя за словечко. Надо же — само выскочило, я и не заметила.
Он кое-как продышался.
— Вот видишь? И с каждым днем этой дряни все больше и больше! Знаешь что, Авось? Возвращался бы ты туда, откуда явился. Там ты еще сколько-то продержишься. Видишь — когда все разбрелись, поодиночке еще кое-кто куда-то пристроился. Брось ты это дело!..
— Вы-то меня бросили, забыли, — он глянул исподлобья. — Да как же я-то вас брошу, если у вас на меня одна надежда? А, люди?..
Глава пятая Голь на выдумки хитра
Следующим подвигом Авося была охота на бомжей.
Разумеется, он не предупредил меня о своем безнадежном замысле, чтобы не стала отговаривать. Поэтому я первым делом столкнулась с последствиями: возвращаясь домой, увидела, что несколько кварталов оцеплено, а хреновый наряд проверяет документы.
Надо сказать, что бомжи находятся под особым хреновым покровительством. Выражается оно в том, что самым языкастым бомжам позволено кормиться при хреновых казармах. Поэтому простой человек, гоняя бомжа с лестничной клетки, чтобы не сорил вшами, рискует напороться на большие неприятности.
Но кто бы мог предположить, что из-за бомжей будет настоящее оцепление?!?
Моя пресс-карта доверия хренам не внушила.
— Что за газета такая?
— Самая что ни на есть хреновая! — радостно отвечала я. Сказать правду — это для журналиста всегда праздник.
Старый хрен, которого позвали, чтобы решить мою судьбу, с особыми продолговатыми нашивками на погонах, даже вверх ногами пресс-карту перевернул, даже с изнанки посмотрел.
— А хрена ли мне вам врать? — обиделась я.
— Знаю я вас, писак…
— Ну, хотите, пойдем ко мне, заглянем в холодильник! У меня же там только то, что с хреном едят! Сосиски, заливное! И тертого хрена в банках на два месяца запасено! Крепкого, с уксусом!
Мы уже так привыкли к оккупационному режиму, что в любой миг были готовы к обыску.
— Застольную молитву помнишь? — сжалился наконец старый хрен.
— Я — за хрен, а хрен — за меня! — я так вошла в роль, что даже слезы на глазах чуть не выступили, как у человека, нечаянно закинувшего в рот столовую ложку этой уксусной хренотени.
— Хрен с ней, пропустить, на хрен!
Недоумевая, из-за чего весь переполох, я поспешила домой.
Конечно, можно было не унижаться, а сразу воззвать к синониму. Это для них — круто. А если бы он тут же и явился? Что бы я с ним посреди улицы делать стала?!?
Представив себе эту разборку, я одновременно ужаснулась и развеселилась. Поэтому, когда Авось сверху меня окликнул, я так и застыла с окаменевшей улыбкой. В самой причем подходящей позе — нагнувшись и тыча спичкой во взбунтовавшуюся замочную скважину.
Он сидел на подоконнике межэтажной площадки, вид имея самый жалобный.
— А, это ты? — спросила я, разгибаясь. — Тут ко мне какая-то сволочь залезть пробовала и замок повредила. Хоть дверь выламывай.
— Это я, — признался Авось. — Извини, пожалуйста… Я думал у тебя отсидеться…
— Так это тебя гоняли?
— Меня. Думал — получится… не получилось, но меня пронесло — они в этот подъезд только заглянули…
Естественно, подумала я, замок у меня такого качества, что на авось случайной железкой не вскроешь! Но ведь и ключ он теперь не желает признавать!
Железка на авось не проскочила, но…
— Иди-ка сюда, взломщик, — велела я. — Вот тебе ключ — и все у тебя получится!
Через минуту мы уже были на кухне. Я протянула руку, чтобы зажечь свет, но Авось удержал.
— Меня с улицы в окно увидят.
— Но что ты натворил?!?
— Я-то ничего, я Ивана искал с Богданом и с Селифаном, а их как корова языком слизнула…
Он подходил к каждому вонючему бомжу, тянулся губами к уху и проникновенно спрашивал: «Это ты, Ваня?» Бомж мотал головой, на что получал следующий вопрос: «А, может, ты ни в городе Богдан, ни в селе — Селифан?»
Восьмой по счету бомж оказался из тех, кому охота выслужиться перед хренами. Он признался, что носит имя Ваня. Но как-то подозрительно, и потому Авось уточнил: