В нее, эту игру, были втянуты практически все ведомства страны, многие представители августейшего семейства, общественные институты, промышленники, инженеры, военные, дипломаты. Сегодня трудно охватить мысленным взором всю картину гигантского действа — настолько сложными были связи между отдельными действующими лицами игры. Осложняет понимание происходившего чисто русское отношение всех действующих лиц к своим ролям: часто и густо они «путали свою шерсть с государственной». Ставки политические были высоки, но и экономические выгоды от участия в игре были невыносимо соблазнительны. Короче говоря, на этих делах нагрели руки многие.
Как это часто бывает, на самом верху сложилось несколько центров влияния. Помимо чистых патриотов существовала большая группировка «англоманов», во главе которой стоял великий князь Константин Николаевич (второй сын Николая I), в чьем ведении находились морские, фортификационные и артиллерийские дела. В 1865 году Константин становится еще и главой Государственного совета — органа больше совещательного, но имевшего довольно большие полномочия в ведении дел концессионных.
Вокруг Константина еще в середине 50х годов сложился круг либерально настроенных государственных деятелей и крупных заводчиков. Великий князь Константин был одним из главных идеологов, а затем и менеджеров в деле упразднения крепостного права в России. В качестве высочайшего шефа флота он посещал Великобританию, где изучал строительство военно-морских сил недавнего врага. Во время этого визита Константин обзавелся обширными связями и знакомствами в бизнес-кругах Острова. Запад, безусловным лидером которого в то время была Британская империя, составил о брате императора Всероссийского довольно благосклонное мнение, что сыграло свою роль в развитии дальнейших отношений между Сент-Джеймским и Зимним дворцами, а также в событиях, которые нас интересуют.
Кризис в помощь!
С началом Больших реформ Александра II Освободителя русское правительство предприняло целый ряд шагов, направленных на вывод страны из международной изоляции, последовавшей за поражением в Крымской войне. Справедливо полагая, что краеугольным камнем политических игр является большая экономика, в 1861 году правительство Его Императорского Величества подписало сразу несколько специальных конвенций — с Французской, Британской и Австрийской (через семь лет она станет Австро-Венгерской) империями, королевствами Бельгия и Италия. Конвенции оговаривали право иностранных компаний «пользоваться в России всеми их правами, сообразуясь с законами Империи». Понятно, что Австрия, Бельгия и Италия попали в «клуб приглашенных варягов» из дипломатической вежливости. Основное внимание было обращено на британцев и французов, а чуть позже и германцев. Оставалось только найти «слабое звено» в цепи коллективной европейской экономической политики. Вряд ли кто-то сомневался, что это будет империя королевы Виктории. А тут еще и грандиозный экономический кризис подоспел на подмогу.
Он разразился в 1857 году и ударил по национальным экономикам Британии, Франции, Германии, Австрии, Швеции, Нидерландов. Но ударил с разной силой. Известнейший экономический журналист XIX века Макс Вирт в книге «Торговые мировые кризисы» особо подчеркивал, что, несмотря на колоссальные для Франции потери в Крымской войне (около 100 тыс. человек) и ущерба в миллиард франков, империя Наполеона III в целом пострадала от кризиса 1857 года куда меньше империи королевы Виктории. И все из-за финансовых махинаций, которые за 20 лет четырежды приводили английскую промышленность в состояние полного ступора (1836, 1839, 1847 и 1857 годы). Но кризис 57-го года нанес существенный ущерб именно железоделательной индустрии. Как в наши дни, во всем виноваты были ничем не ограниченные кредиты и безумный рост акционерных обществ.
Британский закон 1844 года, ограничивающий размер уставного капитала и акционеров акционерных обществ, не принес успокоения бизнесу империи. Как засвидетельствовал тот же Макс Вирт, по улицам английских городов ходило одних только банковских клерков 15 тысяч в поисках работы. Сокращение штатов прошлось ураганом по всем металлургическим предприятиям. Скорее всего, именно этот кризис вынудил менять место работы и Джона Юза, который в 1860 году нашел себе прибежище на металлопрокатном заводе в Миллволле, Лондон. И это неспроста, потому что прокатчики, имея худо-бедно постоянные заказы на рельсы, могли держаться на плаву. Правда, затем, в 1863 году кризис добрался и до них, но уже в меньшей степени.
Вот и встретились две империи…
Прокатчиков действительно выручал и обогащал железнодорожный бум. Он прокатился по Британским островам в 40—50-х годах, затем перекинулся на континент. Естественно, Франция, Германия, Австрия и даже Соединенные Штаты и Аргентина пользовались услугами английских инженеров: локомотивщиков, путейцев, мостостроителей. Но американцы со свойственным им прагматизмом в считанные годы вырастили целую плеяду своих специалистов, а в Старом Свете масштабы для британцев были уже не те, да и рабочая сила стоила дорого. Естественный ход вещей толкал британский бизнес в объятия Российской империи. Однако, для того чтобы конкурировать с местными предпринимателями, подданным королевы Виктории надо было заручиться поддержкой элиты империи, желательно на самом верху. Но как это сделать? Ведь, не говоря уже о раздутом до небывалых размеров самолюбии сынов Альбиона, серьезной преградой виделась недавняя распря на военном уровне.
В здании у Певческого моста в Санкт-Петербурге, в Министерстве иностранных дел, знали и о мечтах английского капитала выйти на новые просторы, и о том, что выход этот будет сопряжен с огромными уступками со стороны России, которой придется давать немалые преференции заморским промышленникам. Но деваться было некуда — гудок паровоза от Манчестера и Ливерпуля долетел в бескрайние российские степи, возвещая о новой эпохе технического прогресса. Обеим сторонам оставалось соблюсти приличия. И способ сделать это был придуман.
Все, что происходило с весны 1866 по весну 1868 года с концессией на строительство железоделательного завода в Бахмутском уезде, надежно укрыто сумраком истории. Конечно же, кое-что можно попытаться реконструировать. Но прежде хотелось бы сделать ряд важных уточнений.
Не будем упрощать!
Официальная версия, озвученная многократно в советских и постсоветских сочинениях, проста и незатейлива: дескать, помыкался князь Кочубей, ткнулся к французам, сунулся к англичанам, а капитала-то на акционерное общество и не раздобыл. И тут появляется Джон Юз, которому отчего-то приспичило именно эту концессию купить. Кочубей, разумеется, радостно хватается за эту соломинку.
Некритичность подхода к рассмотрению вопроса — налицо. Откуда Юз узнал о концессии? Нам отвечают — от великого князя Константина, когда работал в Кронштадте, оборудуя один из фортов морской крепости броневыми листами Миллволлского завода. Отдельные краеведы идут дальше и указывают на фигуру известного русского фортификатора того времени Оттомара Герна — якобы он был «одним из руководителей русской военной миссии в Великобритании» и предложил Юзу выгодное дельце. Слышали звон, да не знают где он!
Для начала два замечания. Во-первых, брат императора Александра II, великий князь Константин Николаевич, бывший в ту пору высочайшим шефом русского флота, а затем и председателем Госсовета, мог, конечно, дать аудиенцию британскому инженеру, но только на финальной стадии сделки, когда уже все решено. Трудно представить себе, что член царской фамилии снисходит до переговоров с инженером, пусть и выдающимся.
Во-вторых, полковник Оттомар Герн действительно однажды в своей карьере исполнял роль наблюдателя (а не руководителя) в русской военной миссии, но не в Великобритании, а в Пруссии, и не в 1868 году, а в 1870 м, будучи откомандированным на театр военных действий Франко-прусской войны.
О Герне мы еще вспомним, потому как он в нашей истории действительно играет не последнюю роль, а пока вот еще что надо себе представить. Кого представлял собой к середине 60х годов Джон Джеймс Юз, каков был его социальный и имущественный статус? Без понимания этих важнейших для XIX века условий невозможно понять происшедшее.
Кто вы, мистер Юз?
Итак. Валлиец, а значит, не вполне англичанин. Вернее, вовсе не англичанин во взглядах как викторианской эпохи, так и эпох ей предшествовавших. С потомками древних кельтских племен, загнанными на юго-запад Острова, перестали считаться сразу после норманнского завоевания страны. К моменту рождения отца Юза еще существовал полугласный, полуофициальный запрет на участие валлийцев в выборном процессе. Шотландцам было легче — благодаря династическим связям с короной они легче инкорпорировались в английское общество, в жизнь империи. Жители Уэльса начали понимать относительную силу своего края и народа после начала промышленной революции. Уголь и руды в недрах их земли, развитие горного и металлургического производства сделали их необходимыми Британии. Кардифский и корнуольский уголь вылетал дымом в трубы всего цивилизованного мира, а с появлением паровозов и пароходов стал одной из главных статей британского (читай — английского) экспорта наряду с манчестерскими, ливерпульскими, бредфордскими и престонскими тканями.
Об отце Джона Юза мы знаем только неуверенное — был инженером в Мертир Тидфиле, промышленном городке на юго-востоке Уэльса. Кроме того, что он был инженером (или техником?) на предприятии по имени «Cyfarthfa Ironworks», мы не знаем, имел ли он право голоса, также, как не знаем этого наверняка о самом Юзе. Ведь по английским законам того времени для этого надо было иметь или поместье, или доходный дом, с четко прописанным в законе уровнем дохода. То есть мало было иметь дом для обитания семьи, он должен был еще и прибыль приносить его владельцу.