наших мужчин, вместо того, чтобы оставить их у домашнего очага с трубкой в зубах и пинтой портера на столике да любящей жены с вязанием в кресле под портретом нашей обожаемой Виктории.
Гэри, знаешь, я научилась курить. Сейчас многие курят, вот и меня Роуз Санкшип научила. Это было так отвратительно поначалу, но сейчас я уже выучилась не кашлять, затягиваясь двухпенсовой сигарой. А вчера мы с Роуз и Дороти Брокенпит ходили на танцы в Морской клуб. Да-да, Гэри, эмансипация пришла и в наш северный край. Теперь «Симэн Интернэшнл» открыла дамское отделение в клубе. Мы неплохо провели время. Я танцевала с Грэгом Нодатом, Хью Кардиганом и двумя американскими моряками — Рэтом Баттлером и Эшли Уилксом. Они мне понравились. Не подумай ничего такого, они вели себя, как и подобает джентльменам, только нас всех веселил их акцент. Все делали мне лестные предложения прогулок и даже заграничных, но ты же знаешь, никто мне не нужен кроме тебя, а ухажеры осточертели.
Так я провожу время, мой Гэри. Ведь тот мерзкий ирландец, убеждавший тебя, что ехать в колонии или на заработки в Россию (что одно и то же в сущности) с женой — все равно, что переться в Ньюкасл со своим углем, оказал нам обоим плохую услугу. Я пропадаю без тебя, только твой подарок — сеттер Сэм утешает меня в одиночестве. Как он вырос из смешного щенка со времен Первой выставки, где он был тобой куплен. Теперь это славный пес — рослый обладатель шикарной «селедки». Наш чудак викарий Грэндисон, обожающий латынь до того, что даже наш родной город зовет не иначе как Novum Castellum super Tinam, обращается к Сэму на «вы» и называет Canis non vulgaris. Капеллан Дойл шепнул мне, что в переводе на английский это означает «пёс необыкновенный».
Приезжай и забери меня с собой, Гэри. Я буду ждать до Рождества.
Все еще твоя, Дэнни Секстон
Донбасс от России (народная колонизация)
Известный донецкий и всероссийский журналист, политолог, историк, автор уникального труда «Донецко-Криворожская республика. Расстрелянная мечта» Владимир Корнилов утверждает, что несколько поколений его предков жили в Донбассе, то есть практически с юзовских времен.
Примерно с того же времени числит свою донбасскую родословную директор Донецкого музея фотожурналистики Александр Витков, с начала XX века жили в Донецке предки автора «Прогулок по Донецку» Евгения Ясенова или вот известнейшего журналиста Руслана Мармазова. И таких примеров донецкие и донбассовские вообще могут привести множество.
Факты говорят — с конца XVI по середину XIX века Донбасс заселялся вольным казачеством, служилыми людьми государства Российского, крепостными крестьянами да переселенцами из иных племен: хорваты, сербы, греки… Мощная капиталистическая прививка, сделанная Донбассу после Великой крестьянской реформы Александра II, привела в этот край огромные массы из коренных великорусских губерний.
Понятно, что специального учета никто не вел, а если и вел, то большинство бумаг донецких архивов сгорели в пламени войны или лежат никому не нужные в тиши хранилищ Харькова, Питера и Москвы. Но по косвенным свидетельствам можно смело заключить, что первопроходцами были крестьяне довольно близких к Москве губерний. На призыв Юза и других промышленников на зашибание копейки первыми ринулись калужские, смоленские, тульские да тамбовские мужики. За ними подтянулась Пенза, вынесшая на донецкий берег некоторое количество тамошних татар. Как ни странно, они были в Донбассе повсеместны в 80х и 90х годах позапрошлого века, а потом поток их прервался аж до советских индустриальных кампаний.
Конец XIX и начало XX века ознаменовались чередой голодных годов. Неурожаи следовали один за другим, а в нехлебных губерниях России крестьянин с трудом зарабатывал 12–15 рублей в год. Это значит, что нам, сегодняшним, бесполезно даже пытаться понять уровень нищеты, властвовавшей в русской деревне. Заводы в Донбассе были магнитом, притягивающим крестьян — ведь годовой заработок они могли положить в карман в случае удачного трудоустройства за пару месяцев, а получив квалификацию, и того быстрее.
Странно при этом, что мало было представлено в Донбассе того времени Поволжье. Зато Дружковка, Макеевка, Енакиево, Горловка, Дзержинск в это время замечают у себя белорусов и вообще увеличение потока рабочих сил из западных губерний империи.
Ближе к войне больше стало на предприятиях Донбасса курян, белгородцев, воронежцев и особенно много — орловских мужиков. Вторая их волна придет в Донбасс накануне сталинской индустриализации, когда рабочих рук (к тому же выбитых войнами и эпидемиями) понадобится еще больше. Так, в Дмитриевск (позже — Макеевка) пришел в 1927 году из Болхова мой дед Виталий Иванович Измайлов, и в Константиновку — дед моей жены Нестор Васильевич Рожнов. Оба были ветеранами империалистической и Гражданской. Первый устроился на шахту, второму шахта пришлась не по нраву, и он, бывший балтийский матрос, механик, отправился работать на паровоз. Таковы были типичные судьбы орловских мужиков, известных на Руси своим неуживчивым нравом, вспыльчивостью и прозвищем «орловские — головы проломлены».
Но таков был путь и курских, и белгородских крестьян, становившихся на заводах Сталино, Макеевки, Мариуполя, Краматорска, Константиновки, на шахтах Горловки, Енакиева, Дзержинска, Гришино (Красноармейск) пролетариатом, или, как в то время любили подчеркивать — «гегемоном».
Малороссийские селяне не спешили лезть в шахты, становиться к заводским печам и прокатным станам. Старые шахтеры еще в восьмидесятых годах помнили старую, довоенную поговорку: «В шахте кого только не увидишь, кроме хохла, цыгана и еврея». Что касается первых, то они охотно шли на железнодорожный транспорт, на машзаводы, а вторых немало было на заводах металлургических (яркий пример — жизнь и судьба знаменитого анархиста, сподвижника Махно — Льва Зодова (Левы Задова из романа Алексея Толстого «Хождение по мукам»). В шахтах же донбассовцев иудейского вероисповедания можно было встретить в основном в инженерских фуражках.
Украинское село массово пошло на шахты и металлургические заводы только при Советской власти, после жестоких голодных годов начала тридцатых. Но в еще большей части малороссы разбавили чисто русский Донбасс в послевоенное лихолетье. И не всегда добровольно. В филиале Донецкого исторического областного архива хранится немало документальных свидетельств того, как молодых мужиков с Западной Украины по принудительному набору везли на шахты Донбасса. Надо же там было кому-то работать. Многие из них бежали из спецэшелонов, из бараков при шахтах. Их ловили и снова приставляли к кайлу и лопате. Так и привыкли. Так и сделались шахтерами. Особенно много было их в Восточном Донбассе, на рудниках Енакиево, Дебальцево, Ждановки, Углегорска, Красного Луча и Ровеньков. И сегодня там наибольший процент тех, чьи деды еще помнят леса и схроны Галичины и Волыни. Правда, к счастью, они полностью обрусели, хотя эти города и дали в итоге немало бойцов для местной националистической фаланги.
Интересно посмотреть на тенденцию изменения национального состава жителей местечка Юзовка, начиная, скажем, с 1880х. Первый период (примерно до начала 1890х): русские и остальные. Второй период (до 20х годов XX века): великороссы-евреи-малороссы, и, наконец, третий период (с 1930х): великороссы-малороссы-евреи.
К концу существования СССР в целом по области установился великорусско-малорусский паритет, что дало Киеву основания утверждать, будто на этих землях от века существовало автохтонное украинство. Никто не задавался в лихие 90е вопросом — отчего это на референдуме марта 1991 года подавляющее большинство и этнических украинцев проголосовало за сохранение СССР точно так же, как и этнические русские, и этнические греки и евреи — все четыре основных народности были едины. Также они были едины и на областном референдуме в Донецке, где единогласно проголосовали за русский язык в качестве государственного в своем крае. Сегодня, 20 лет спустя, мало кто помнит вообще, что был такой опрос народа.
Но единство русских племен и всех народов, населяющих Донбасс, всегда зиждилось в том числе и на русской культуре, русском языке, который, понятно, был языком межнационального значения не только в советское время.
Еврейский вопрос
Отдельно стоит сказать о еврейском вопросе в Донбассе. Невольно вспоминается советский журналист из романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок». Конечно, вы все помните разговор между фельетонистом Пеламидовым и мистером Бурманом в мягкой шляпе:
«Для разгона заговорили о Художественном театре. Гейнрих театр похвалил, а мистер Бурман уклончиво заметил, что в СССР его, как сиониста, больше всего интересует еврейский вопрос.
— У нас такого вопроса уже нет, — сказал Паламидов.
— Как же может не быть еврейского вопроса? — удивился Хирам.
— Нету. Не существует.
Мистер Бурман взволновался. Всю жизнь он писал в своей газете статьи по еврейскому вопросу, и расстаться с этим вопросом ему было больно.
— Но ведь в России есть евреи? — сказал он осторожно.
— Есть, — ответил Паламидов.
— Значит, есть и вопрос?
— Нет. Евреи есть, а вопроса нет».
Можно сказать, что примерно так оно и было в Донбассе. Евреев было предостаточно, особенно после того, как в начале 80х годов XIX столетия стало полегче вырваться из пресловутой «черты оседлости», и десятки тысяч евреев переселились в приморские и южные городки, городочки и местечки вроде Юзовки.
Формально им запрещалось селиться на землях Войска Донского, а значит — на той части нынешнего Донецка, которая тогда не была еще Юзовкой, их не должно было быть. Но это только если с казачьим начальством не договаривался хозяин той или иной шахты, на которой требовались услуги специалиста-еврея.
Как бы там ни было, но к началу 1890х годов процент еврейского населения в Юзовке становится велик, в процентном отношении местечко было одним из самых еврейских городов Юга России. По переписи 1917 года, например, из 90 тысяч жителей города почти 19 были евреями. То есть практически каждый пятый. К 1926 году эта пропорция выросла еще больше — 25 процентов жителей Сталино.