О том, как эвакуировали завод на восток, в уральский город Серово (за Полярным кругом, между прочим) написано достаточно много, остановимся на этом как-нибудь в другой раз. Здесь заметим только, что перемещение завода за тыщи километров проведено было по большей части организованно и эффективно. Полторы тысячи донецких металлургов обосновались на новом месте и начали давать стране сталь — все для фронта, все для Победы! А производителем работ назначили Андреева. Это уже была, по сути, директорская должность.
Бери шинель — пошли домой!
Прошло чуть больше года. И настало время подумать о возвращении. Андреев узнал об этом в самом конце 1942 года, когда Гипромез (Государственный институт проектирования металлзаводов), тогда располагавшийся в Свердловске, затребовал у Павла Васильевича основные характеристики — общую по заводу и отдельные по цехам.
А потом наступила ночь на 7 сентября 1943 года, когда посреди обычного заводского совещания из Свердловска позвонил заместитель наркома черной металлургии и зачитал Андрееву приказ о возобновлении деятельности металлургического завода в Сталино, организации восстановительных работ и назначении его директором.
Павел Васильевич только и спросил:
«Сталино взят?»
«Идут бои на подступах», — был ответ…
Сборы были недолгими. Нарком Тевосян торопил Андреева. Павел Васильевич только и успел собрать необходимых ему в Сталино инженеров и техников, взять «сидор» с хлебом и по маршруту Серово — Свердловский аэродром — Москва — аэродром Старобельска добраться до Донбасса. Оттуда до Енакиево донбассовцам довелось добираться на тендере одного из паровозов, составленных в «сплотку» из машин. Настелили полыни поверх угля — и вперед!
Встреча в пути
В Енакиево металлургам дали грузовик. В степи под самым Сталино встретили «виллис» Тевосяна. Андреев соскочил с грузовика, поспешил навстречу вылезающему из «легковушки» его соученику по Горной академии.
Как ни странно, для, в общем-то, рядового эпизода существует целых три варианта (и допускаю, что еще могут быть найдены неизвестные) встречи Андреева и Тевосяна: а) Борис Галин. «Начало битвы»; б) Алексей Ионов. «Черты одного характера»; в) Григорий Володин. «Из руин». В целом содержание очерков сходится, что позволяет говорить об использовании их авторами одних и тех же источников. Беседы с самим П.В. Андреевым и людьми из его окружения Галин писал в сорок шестом со слов самого Андреева. Ионов писал тоже в сорок шестом и дописывал 11 лет спустя, непонятно с чьих слов. Володин писал еще позже и, скорее всего, пользовался воспоминаниями будущего директора ДМЗ Ивана Ектова, ехавшего в той же машине в сентябре 1943 г. Ну и, похоже, Галина читал не менее внимательно, чем автор этих строк.
Ионов опустил эпизод со встречей вообще.
Володин написал: «[Тевосян] подошел к Андрееву, крепко пожал руку. Посматривая на радостно возбужденного Андреева, сурово сказал:
“Завода нет”».
«Завода нет» — эту фразу Тевосян будто бы повторил инженерам из грузовика.
Галин дал такое описание:
«“Я был у тебя”, — сказал Тевосян своему сотоварищу по Горной академии.
“Ну, что? — взволнованно спросил Андреев. — Пострадал? Сильно пострадал?”
“Сильно, — сказал Тевосян и не стал больше распространяться. Ему, видимо, не хотелось огорчать Андреева. — Сильно, — повторил он и мягко добавил: — Поезжай, посмотри. Посмотри и подумай”.
Тевосян поехал в Макеевку, а Андреев в Сталино, к себе на завод».
То, что собеседники послевоенных журналистов (кто бы это ни был — сам Андреев, сменивший его Баранов или ставший еще позже Ектов, тоже ехавшие в том енакиевском грузовике) посчитали важным передать разговор директора Сталинского завода с наркомом, говорит о том, насколько острым было впечатление металлургов, вернувшихся к своему практически мертвому заводу (при немцах в кузнечном цехе делали рессоры). Из чувства исторической тактичности (пусть в живых уж никого из участников событий и нет) и я опущу описание жутких картин, представших взору и фронтовиков, и прибывших с Урала производственников, да и тех, кто пережил ужасы оккупации в самом Сталино. Никому из них не могло и в голову прийти, что груды металла и кирпича, некогда бывшие заводом, оживут и станут таковым вновь всего за полгода.
Когда-нибудь мы с тобой, читатель, вместе перелистаем страницы истории восстановления Сталинского металлургического. А пока остановимся на одной, пожалуй, самой впечатляющей истории. И снова — слово Борису Галину. Следующие несколько абзацев почти прямая цитата, точнее, вытяжка из его очерка сорок шестого года.
«Living next door to Alice…»
Как известно многим из нас, так называется популярная некогда песня Майка Чепмена, ставшая хитом группы «Smokie». В 1972 году, когда песня создавалась, наверное, были живы еще и благополучно трудились на Донецком металлургическом заводе им. Ленина участники и свидетели замечательной технологической операции завода по задувке доменной печи № 2 — первой в ряду восстанавливаемых домен. Операцию провернули не без участия своей, сталино-заводской «Аlice».
«…в истории каждого завода, каждой шахты имеется своя творческая вершина, — писал Борис Галин спустя два года после описываемых событий, — та точка напряжения, которая, как в фокусе, показывает присущую Донбассу силу жизни. Такой творческой точкой напряжения для Сталинского завода стал пуск второй доменной печи».
Четырнадцатого февраля 1944 г. вошла в строй четвертая мартеновская печь, пятнадцатого марта — прокатный стан 400. Пуск доменной печи запланировали на 30 марта. С ее вводом завод получал полный цикл — от чугуна до готового проката. Но из всех пусков заводских мощностей этот, доменный, был самым ответственным. И не только потому, что домну задуть — целое искусство, а в тех условиях — тем паче, но еще и потому, что инженерам завода, его руководителям пришлось идти на серьезный риск. Но послушаем Галина:
«Удачный ввод в строй доменной печи зависел от многих причин. Однако главное, отчего зависел исход этой операции, была проблема воздуходувной машины. Нужна была мощная, но ее не было. Вопрос встал так: либо ждать, когда прибудет новая мощная машина, либо решить задачу пуска завода и дать металл сегодня на машине «Аллис» (такова была старая русская традиция написания английского «Alice»). Машина «Аллис» была историческая машина. Когда-то, свыше сорока лет назад, академик Павлов, работавший на Сулинском заводе, закупил ее в Америке. Хозяева даже упрекали Павлова — слишком дорогую машину купил. До войны она доживала свой век на Сталинском заводе, потом ее перевели в резерв и лишь изредка подпрягали к основным воздуходувным машинам.
Жизнь пощадила машину. Когда Андреев вернулся с Урала, ее нашли под развалинами здания воздуходувной станции. Но она имела такие большие запасы прочности, что ее удалось отремонтировать. Эта машина открывала возможность быстрого пуска доменных печей. Но все же пуск был связан с риском. Для принятия решения нужен был строгий расчет — сумеет ли печь жить при той ограниченной норме горячего дутья, которую ей даст старая воздуходувка, или она задохнется? Как тут ни мудри, но если вы пускаете печь на маломощной машине, если вы не имеете резервной на случай аварии, то вы как бы идете по острию ножа».
Но фронту нужен металл. Андреев, в другом положении не позволивший бы пускать «Аллис», должен был решиться. И он решился. К тому же директор понимал, что удачный и быстрый пуск доменной печи послужит источником оптимизма для заводчан. А он так им был нужен… Тевосян позвонил двадцать девятого:
«Решились?»
«Решились», — ответил Андреев.
30 марта старейший обер-мастер завода Данила Архипович разжигал печь. «Не торопясь, спокойно положил стружку в горн, облил керосином и зажег раскаленным ломом. Через сутки воздуходувка работала прекрасно. И вот вечером старый обер-мастер пробил отверстие в летке, и хлынул металл».
…В тот вечер Андреев хотел побыть один. Он в последние годы жизни часто поступал так — брал машину и уезжал далеко в степь. Жена Надежда Николаевна в таких случаях не искала его, она знала: два-три часа езды на огромной скорости успокаивают Павла Васильевича и даже снимают головные боли. Вот и после пуска второй доменной директор отправился в степь. Остановившись у ставка, он слушал ночную тишину, и сердце переполняла радость и гордость профессионала — мы сделали это!
Хозяин «старого Юза»
1946-й, Москва, Колонный зал Дома союзов. Знаменитый юзовский и енакиевский металлург, ученик самого Курако Иван Павлович Бардин задерживает в своей руке руку директора Сталинского завода Павла Андреева:
«Ну, как там поживает наш старый Юз?»
«Старым Юзом», «стариной Юзом» русские металлурги чуть не до 50х годов звали завод у Кальмиуса. Традиция!
«Отлично поживает, — ответствовал Андреев, он мог позволить себе теперь немного и поблагодушествовать, — замечательно молодеет “Старый Юз” и готовится встретить свое 75летие!»
Директор Сталинского метзавода был человеком сугубо техническим, до мозга костей металлургической натурой, но не чужд был и литературе с психологией и даже историографии. Как мы видим из слов Андреева, металлурги старейшего в Донбассе и на юге России завода собирались отмечать, и будьте уверены, — отметили в январе 1947 года 75летний юбилей своего предприятия.
Совсем недавно стало известно из старых газет, что 30 декабря 1945 года в Сталино торжественно отметили, быть может, и впервые в истории города те же семьдесят пять лет. Судя по всему, Павел Васильевич принимал активное участие в организации торжеств, а может (учитывая тогдашнюю роль завода в жизни города), и вовсе был инициатором благого дела.
Настоящего, не поддельного директора-хозяина на любом заводе отличает желание до мелочей знать и разбираться в сложном механизме предприятия. Таков был и Андреев, который мог, например, едва закончилась страшная война, ввести на заводе должности архитектора и… садовника. И каким-то образом ухитряться находить время и для просмотра архитектурных планов и проектов озеленения дымной громады гиганта индустрии. «Во всем мне хочется дойти до самой сути: в работе, в поисках пути, в сердечной смуте». Эти строки Пастернака про него, про Андреева, сжегшего свою жизнь без остатка в народном деле.