Вот и все, что хотелось на скорую руку рассказать о Красном Лимане. Автор не удержался и написал о «северных воротах Донбасса» больше, чем планировал в начале. Потому что вырос в этом замечательном месте, потому что оно того заслуживает. А в таких случаях всегда надо плевать на планы и писать то, что считаешь нужным. И все-таки… Автор не рассказал вам еще подробно о том, как однажды в Лимане в домике машиниста пролежал три дня в горячечном бреду писатель Андрей Платонов, отблагодаривший станцию Красный Лиман рассказом «Красный Перегон», как другой писатель, отец советского нон-фикшн Александр Бек не написал ничего о Лимане, хотя только за этим и ездил сюда вместе с Платоновым. А еще можно было бы поведать вам, жаждущим знаний о Донбассе, почему краснолиманских машинистов на дороге звали «килками», а славянских — «балбесами». Но это можно будет сделать еще в рассказе о локомотивщиках депо Ясиноватая-Западное, которых зовут «гагаями». Но есть еще в Донбассе много городов, поедем-ка мы дальше и посмотрим на них.
Письма Новороссии: «Красный перегон»
Дорогая Муся!
Вчера в 6 часов утра я приехал в Лиман с рабочим поездом из Славянска (18 км). Было холодно, ночь я не спал (в Славянск из Москвы поезд пришел в 3 ч<аса> ночи), и я простудился. В ж.д. поселке мне дали комнату, я лег в кровать и пролежал два дня. Сейчас мне лучше. Завтра осмотрю станцию, поеду на ФД до ст<анции> Основа и обратно (350 км). Мне «повезло»: пропало два дня. Здесь, говорят, было тепло, а сейчас вьюга, мороз. Цейтлин — человек умный (правда, я с ним говорил минут 10), очень похож на свой образ в моем рассказе. Приеду — расскажу. Мне очень скучно, я совершенно один лежу вторые сутки. Но простуда прошла, завтра утром выйду и займусь делами.
Целую тебя и сына, твой А.
(Цит. по изданию: Андрей Платонов. …Я прожил жизнь. Письма 1920–1950 гг. Издательство: Астрель, Редакция Елены Шубиной, 2013.)
Андрей Платонов
В 1923 году на соляных рудниках Бахмута работал доктор Лев Борисович Шварц — крещеный еврей из Казани. И был у него сын Евгений, тоже, кстати, крещеный и истово считавший себя русским.
Настолько русским, что, получив погоны прапорщика императорской армии, не смог от них отказаться даже в 1918 году и записался в Добровольческую армию, участвовал в знаменитом Ледяном походе, был ранен при штурме Екатеринодара, что и спасло его от гибели в последующих жестоких боях с красными, а для русской драматургии был спасен один из ее наиболее оригинальных творцов. Шварц покаялся перед Советской властью, и был прощен. Работал в Ростове, перебрался в Петроград, примкнул к литературной группе «Серапионовы братья», в которую входили будущие «звезды» русской советской литературы — Замятин, Зощенко, Федин, Тихонов, Лунц, Слонимский.
Михаил Слонимский
В этой компании, формально направляемой Замятиным (который скоро эмигрирует из Советской России) и уже расстрелянным, но, конечно, незримо сидящим среди «Серапионов» Николаем Гумилевым, был еще один боевой офицер — Михаил Слонимский, с которым Шварц сдружился — свой брат прапорщик из вчерашних гимназистов. Но был среди них и постарше годами и чином — бывший капитан царской и полковой адъютант Красной армий Михаил Зощенко. Ему принадлежит самое четкое определение «серапиона»: «Я не коммунист и не монархист, не эсер, а просто русский».
Принципы принципами, но не забудем, что время было голодное. Нет, не так, — зверски голодное. И тут Шварц вспоминает своего старого отца, который служит врачом на соляных рудниках в Донбассе. «Миша, — говорит он другу Слонимскому, — а поедемте в Донбассе, в Бахмут, поселимся у моего отца, старик будет рад, к тому же там есть такое понятие, как полный паек, мы сможем там писать рассказы, не отвлекаясь на чекистские облавы…»
И они поехали. Но голод на Донбассе был не менее жестоким, и друзьям пришлось думать о заработке. И тут им повезло — в Донбассе, в котором до революции не выходила ни одна газета, открылось сразу несколько. Одна из них с говорящим названием «Кочегарка» как раз в Бахмуте. Руководство газеты носилось с идеей приобщать к большой литературе массы трудящихся, издавать какое-нибудь литературное приложение. И тут — нате, как подарок небес являются в контору сразу два писателя. Да еще из революционного Петрограда товарищи!
Так в Донбассе появился свой литературный журнал. Верней, поначалу это был альманах. Как мог он называться в краю освобожденных углекопов? — Конечно, «Забой». Очень жаль, что совсем скоро его переименовали в безликий «Литературный Донбасс», а в хрущевские времена и вовсе окоротили, дав «оригинальное» имя — «Донбасс».
Евгений Шварц
Его уже нет, этого прекрасного «Забоя», но в истории донбасской писательской организации навсегда остался примечательный факт — зачинателем ее деятельности был сказочник Шварц, сотворивший первое из своих «Обыкновенных чудес». Потом, уже в тридцатых, здесь работал Борис Горбатов. А потом, по правде, уже громких имен не было в нашей краевой литературе. А если и появлялся кто, партийная машина бездушного и начетнического отношения к культуре ломала его через колено. И такие самобытные литераторы, как Ионин, Володин, Мартынов, испытали это на своей шкуре в полной мере… Но об этом в другом месте. Нам пора в Краматорск, друзья мои!
Письма Новороссии: Борис Горбатов
15 ноября 1927 г.
Артемовск (Бахмут)
Сталинская область, УССР
Моя золотая, хорошая, любимая, чудесная Шурка!
Твое письмо, как солнечный луч в хмурую комнату. Впрочем, это и буквально, было так:
Хмурая, грязная комната редакции… Грязная потому, что в ней я работаю, хмурая потому, что осень, много работы и прочее…
На столе «три целые ножки, под четвертую кирпич подкладывается», на столе невообразимый хаос. В этом хаосе — властитель я! И утонув в бесконечных стихах, потрясая чьей-то поэмой и отчаянно горланя… распекаю одного из «забойцев», который стоит тут же со своими стихами. Виновен он в том, что пришел в очень нехорошую для меня минуту, сегодня я еду в качестве корреспондента «Всероссийской кочегарки» на военные маневры в Одессу, и поэтому должен работать (какой позор!). Я потрясаю его стихами и ору:
Опять о любви? Что вы все о любви пишете? Только вам и тема, что любовь. (Я имею право ругать его: вчера ведь я напрасно ждал его, письмо, и не дождался, поэтому я против всех счастливых влюбленных!)
Опять о любви? Довольно!
И только я уж собрался произнести убийственное «не пойдет!», как раздался возглас:
Почту принесли!
Я бросился за почтой и, выхватив твое письмо, ринулся мимо ошеломленных поэтов в свою комнату, влез на подоконник и начал читать.
После того, как я прочел твое чудесное, теплое и ласковое письмо, — мне вдруг показалось, что солнце, собственно, довольно весело заглядывает в комнату. К моему удивлению, под окнами моей комнаты оказался цветник, которого я уж давно не замечал.
И когда я слез с окна и подошел к робко вздыхавшему поэту, я ласково ему улыбнулся и сказал:
Так о любви, Федичка? Ну, даешь про любовь! И принял его стихи. Помог ему их обработать и все время смеялся, как ребенок.
Весь сегодняшний день у меня под знаком твоего письма. Я весел, беспечен и счастлив. Помнишь, как мы с тобой хохотали (часто даже без причины) по вечерам? Помнишь, ты этому удивлялась и все-таки не могла сдержать смех?!
Я знаю отчего мы так хохотали. Оттого, отчего я и сегодня весел, добр и баловен. От любви, от счастья — счастье оттого, что мы вместе, что мы любим друг друга, что мы здоровы и молоды, жизнерадостны и уверены в жизни и в ее путях и перепутьях.
Хорошо любить, Шурка! Весело любить!
Волошин сказал мне про тебя:
«Я очень уважаю Шуру, хотя и мало знаю ее. В ней есть какая-то тень тех идеальных девушек, которых изобразил Тургенев, сдержанных, серьезных, чистых и любящих».
Я готов был расцеловать за это Волошина и даже сдружиться с ним.
Ведь верно!
В тебе есть какая-то строгость, строгость, которую я уважаю и которая заставляет меня тебя любить серьезно и крепко.
Я очень не люблю этих растрепанных, на все готовых и считающих, что ходить с парнем в обнимку есть исполнение высшего революционного долга, этих голубкиных, этих «сверх баб», которых можно обнимать и которых нельзя любить.
Я не люблю и «телячьих нежностей», «милой любви», воздыханий и страданий ради «романтичности», этакого мещанского «семейного счастья», когда все забывается (и работа, и борьба!) ради «Нее» (с большой буквы, обязательно!!!), и как не выношу сторонниц только «физиологического акта», так и не терплю елейно-«целомудренных» девиц.
Также и в дружбе между парнем и парнем не выношу я ни похлопывания по плечу, наплевательского отношения к теплоте и нежности дружбы, ни сладкого обожания, слов, фраз, фраз, фраз.
Дружба — это крепкая, тесная связь людей для совместной работы, учебы и борьбы. Связь серьезная, строгая. Для друга ничего не пожалею, но друга и в ошибках буду крыть!
То же и любовь. Но довольно об этом. Что за философия в самом деле! («Философ в осьмнадцать лет».)
Шурка, твое предложение о приезде в Рязань на работу рассматриваю как минутный порыв. Ну разве, серьезно говоря, я могу сейчас поехать в Рязань? Нет, конечно! Хотя очень хотел бы тебя видеть. Мне приятна мысль, что ведь будем же мы когда-нибудь жить в одном городе! Правда, ты будешь худеть и бледнеть (ведь раньше трех ты ложиться не будешь!!!), а моя работа будет мирно плесневеть на столе… Впрочем, я клевещу. Ведь при тебе, и благодаря тебе, я так легко и с таким подъемом закончил свою повесть.
Хорошая! Ведь это было бы замечательно, если бы я мог делиться (ежедневно) с тобой моими литературными планами, а ты бы мне рассказывала о своей учебе.