— Да?
— Да, — шериф разглядывал его, в основном, пытаясь разглядеть глаза. — А вы попали в передрягу?
— Ну, не думаю.
— Не думаете. Шериф еще с минуту разглядывал его сапоги и рубашку. Потом он снова посмотрел ему в глаза. — Я не узнаю вашего лица, — сказал он. — У нас здесь посетители не часто бывают. — Не возражаете, если я попрошу вас назвать свое имя?
— Не возражаю, — ответил он.
Шериф подождал продолжения ответа. Потом он как будто начал злиться, словно кто-то морочит ему голову. — Не возражаете? Я спросил, как вас зовут.
— Ну, — сказал он, — думаю, сейчас я не в состоянии сказать.
— Вы не знаете, как вас зовут?
— Не прямо сейчас, нет. Думаете, я должен знать?
— Для многих это спасение. У вас есть с собой кошелек?
Он удивился:
— Не знаю.
— Может посмотрите? Большинство держит кошелек в правом переднем кармане.
— Хорошо. Он пощупал правый карман. — Там что-то есть.
— Почему вам не достать и не посмотреть?
— Хорошо. Пальцы болели, он с трудом достал руку из кармана, положил содержимое на обе ладони и посмотрел на него. — Кажется, я не смогу прочитать.
— Хотите, чтобы я прочитал?
— О, спасибо, — улыбнулся он и передал содержимое кармана шерифу.
Глаза шерифа спрятались за полями шляпы, пока он читал содержимое кошелька.
— Все в порядке? Там написано мое имя?
— О, да. Когда шериф поднял голову, он улыбался во весь рот.
— И что там написано?
— Там написано, — все еще улыбаясь сказал он, — что ваше имя стоит пятьдесят тысяч долларов.
58
Дортмундер вслед за стулом выбежал из комнаты, перескакивая через внезапно свалившегося противника, словно стул выбил его оттуда, он пытался перенаправить стул на остальных персонажей в маске, но понял, что у стула есть свое виденье ситуации, поэтому он продолжал следовать по направленной дуге, в итоге врезался в стену коридора, от чего отвалилось пару ножек, а потом вернулся в комнату, из которой только что вылетел.
Резкая остановка стула заставила Дортмундера кружиться вокруг своей оси, плавно передвигаясь дальше по коридору. В это же время он размахивал кулаками во все стороны, пытаясь зацепить кого-то из толпы орущих людей в масках, но никто никого не затронул; перед ним оказалась лишь широкая лестница, ведущая вниз, на которую он запрыгнул с такой скоростью, словно нырял в прохладный бассейн в жаркий день.
Перескакивая через три-четыре ступеньки, он быстро оказался внизу: это была большая гостиная в полумраке, потому как все окна были закрыты, но впереди виднелась наполовину открытая дверь, из которой лился дневной свет, и он помчался к этой двери, словно ракета, нацеленная на свет.
Крыльцо. Пробежав через крыльцо, он спустился по деревянным ступенькам — бом-бом-бом — выскочил на гравий, пробежал три припаркованные рядом машины и побежал дальше. Подальше. Подальше от этого места, где бы это не находилось, и от этих людей, кем бы они не были, подальше от них.
Дорога из гравия шла круто вниз, что было хорошо, потому что сюда они ехали по крутой горе вверх. Видимо, это была дорога к цивилизации, ну, или туда, где нет этих идиотов. Он быстро оглянулся, это был большой дом — ух, а он большой, он ведь в первый раз его видел — стоял одиноко тут, не считая этих трех машин, припаркованных рядом. Он успел отбежать на расстояние футбольного поля, но вот в чем смех — за ним никто не гнался.
Что тут происходит? Он остановился, тяжело дыша, посмотрел на дом, еще с добрую минуту ничего не происходило. Потом, впопыхах, трое тащили ящики и сумки, выбежали на крыльцо, оттуда к подъездной дорожке, где они усердно запихивали все в багажник Тауруса. Потом сами запрыгнули в Таурус.
Нет, нет, это нехорошо. Они будут тут через секунду. И, конечно же, они его уже заметили. И все же он соскочил с дорожки в лес по правую сторону от него и спрятался за самым широким деревом, которое успел заметить, и которое оказалось не таким уж и широким.
Там наверху Таурус прокашлялся и ожил, благодаря чрезмерным оборотам двигателя и шлифованию колес. Машина развернулась и двинулась вниз по дороге мимо наполовину спрятанного Дортмундера. Они даже не посмотрели в его сторону. Они уже все были без масок, все трое уставились куда-то вперед, явно желая оказаться поскорее где-то в другом месте.
Что тут происходит? Они резко бросились уезжать из этого места, но не потому, что хотят поймать дворецкого, а по какой-то другой причине. По какой? В чем дело?
Дортмундер поплелся обратно в сторону дороги, как вдруг выскочил белый Порше. Водитель, который также был без маски, был угрюмым и мрачным, и тоже смотрел только вперед. Он был похож на офицера, отвечающего за специальные наказания в федеральной исправительной колонии. Рядом с ним лежал парень на сидении, отодвинутом настолько, насколько позволяло место. Белые полотенца, некоторые окропленные красными точками, закрывали большую часть его головы и лица. Одной рукой человек держал полотенца, вторую руку видно не было. И как и первая троица, они просто промчались мимо, даже не посмотрели на него, хотя его было прекрасно видно, потому что он стоял прямо возле дороги.
В чем дело? Что они сейчас задумали? И, раз уж тут такое дело, где вообще Монро Холл? Они ведь не убили его, эти клоуны?
Дортмундер и его команда собирались провернуть дело с автомобилями через страховую компанию, а страховая компания уже вела бы диалоги с Холлом. Но если Холл был мертв, и за машины и все остальное будет отвечать кто-то другой, тогда они могут просто забыть об этом.
Но с чего бы ему быть мертвым? Зачем тогда было этим людям надевать маски и придуриваться с голосами, если они просто хотели его убить?
Дортмундер снова посмотрел на дом. Теперь он действительно выглядел пустым и одиноким, несмотря на то, что одна машина была все еще припаркована рядом, золотисто-зеленый Бьюик. Парадная дверь осталась открытой, но сама атмосфера говорила о том, что никого в доме не было.
Что они сделали с Холлом? Дортмундеру нужен был Холл; он потратил слишком много времени и сил на эту работу; ему нужен был этот сукин сын, чтобы можно было его обворовать.
Никаких подсказок не было. Вздохнув и покачав головой, подумав о несправедливости судьбы, он побрел назад к дому, вошел, включил свет — хотя бы электричество работало — и начал осматривать дом.
Комнату Холла долго искать не пришлось, она была в противоположной стороне коридора от его комнаты. Также немного времени заняло, чтобы понять, как Холлу удалось сбежать. Но что он использовать в качестве отмычки? Если уж еще раз вспоминать о несправедливостях судьбы, то стоит отметить, что в комнате Дортмундера не было ничего, чем можно было бы отодрать фанеру, зато в комнате этого богатенького буратино… Что ж ему еще могло понадобиться в этой комнате? Гвоздодер.
Дортмундер отвернулся от окна, осмотрел комнату и увидел поднос с завтраком на кровати. Если подумать, то он очень даже проголодался.
В комнате стоял небольшой столик, что-то вроде туалетного, Дортмундер поставил стул перед ним, поднос поставил на столик и принялся за еду.
Поднос стоял на кровати не так уж долго, поэтому холодные продукты оставались холодными, а горячие горячими. Апельсиновый сок был превосходен. Домашние блинчики с маслом и кленовым сиропом — что может быть лучше? Омлет с беконом, все приготовлено именно так, как он любит. Четыре кусочка белого поджаренного хлеба, с апельсиновым или клубничным джемом на выбор. Очень вкусный кофе. Ух, после такой трапезы жизнь кажется чуточку лучше.
Также хочется сразу пойти в ванную комнату, и все было бы ничего, вот только в туалете вода не смывалась. Видимо, что-то там сломалось Дортмундер поднял крышку бачка унитаза, заглянул внутрь, и тут его начали одолевать подозрения. Он прошелся по коридору, проходя мимо стула, развалившегося о стену, зашел в комнату, в которой он был, зашел в ванную, поднял бачок и понял, что Монро Холл использовал в качестве гвоздодера.
Ох. Хммм. Очень недурно, черт возьми.
59
Зелькеву не нравились стандартные цели на стрелковом полигоне. Неуклюжие «плохие парни», прячущие пистолеты, были не для него. Он предпочитал рождественскую сцену, с несколькими ягнятами, волхвами и прочим, чтобы растерзать их своими двумя надежными Глоками, или, возможно, даже само распятие, проработать от кончиков пальцев на руках и ногах до самого тернового венка, и еще парочку быстрых кругов по мечу, стоящему сбоку.
Конечно, его любимчиком был святой Себастьян, у которого был такой проникновенный взгляд, а все дело исколото стрелами, что тебя прям-таки подмывает тут же пойти и построить кооперативный дом для птиц. Зелькеву нравилось палить по святому Себастьяну, используя одновременно оба Глока, стреляя по каждой ране от стрелы, заканчивая двойным выстрелом по его носу.
Он мог бы стрелять по святому Себастьяну весь день напролет, снова и снова, если бы не знал, к чему это могло привести. Нужно управлять своими желаниями, не позволять себе поддаваться повторениям, потому что повторения приводят к мании, мании подпитывает сама себя, и тогда святой Себастьян будет искромсан до неузнаваемости, а душа будет требовать еще и еще, и это тот момент, где начинается темнота, где теряется контроль над собой.
(Там наверху, в здании посольства, об этом прекрасно знали. Когда такое произошло, когда его дикий смех, глубокий и раскатистый, перекрывал стрельбу в подвале посольства, охранники знали, что нужно его успокоить — аккуратно — нужно поговорить с Зелькевом, назвать его по имени — «Как ты, Зелькев?» «Как думаешь, когда дождь прекратится, Зелькев?» «У тебя новые туфли, Зелькев?» — и так до тех пор, пока не обезоружили его, увели наверх, искололи лекарствами и запретили покидать территорию посольства на три или четыре дня).
Такого не происходило больше уже несколько месяцев, может шесть, может семь, что-то около того. Он вел себя хорошо, держал себя под контролем, не выпускал ни капли своей темной сущности наружу. С другой стороны, уже такое долгое время у него не было работы. Тренироваться бесконечно невозможно. Только святой Себастьян подходит для таких долгих тренировок.