– Нет, – мягко сказал он. – Скоро покажу. Обещаю.
– Ах, так! – воскликнула я, выпутавшись из его рук. – Тогда я ухожу.
– Куда? – Константин мягко увел меня к кровати. И принялся целовать, отвлекая внимание, электризуя мою кожу своими пальцами.
– Мне нужно в ванную, – гордо вздернув подбородок, ответила я и отстранилась. Если честно, я с трудом сдерживала смех, а также желание поддаться его мягкому натиску. Но иногда хочется побыть капризной девчонкой!
Костя поцеловал меня в губы и указал на левую дверь. Он вернулся к холсту, а я, подхватив нижнее белье и остальную одежду, пошла в указанном направлении. В маленькой ванной я приняла душ и оделась: хотела скорее вернуться к Косте и, возможно, повторить то, чем закончился наш вчерашний вечер…
Поправляя прическу, я мысленно предвкушала новый день: куда мы пойдем, что будем делать. Хотелось позвать Константина в любимое кафе, прогуляться по парку или даже познакомить с подругами. Теперь свободное время не пугало меня, ведь я могла провести эти часы с Костей. Свобода не пугала меня. Я ей наслаждалась.
На цыпочках я вышла из ванной, с целью накинуться на художника с крепкими объятиями или страстными поцелуями, но затормозила, услышав незнакомый мужской голос:
– Коэн, в Петербург в эти выходные приедет коллекционер из Австралии. Он даст грант на выставку талантливому художнику, если ему понравятся работы. – Голос доносился из динамика домашнего телефона. – Перевожу на язык идиотов: он отдаст грант тебе! Ты должен поехать.
– Петь… – Выйдя из ванной комнаты, я увидела, что Константин одевается, поэтому и говорит собеседником по громкой связи. Костя просунул руки в рукава белой хлопковой рубашки и ленивым тоном добавил: – Я собирался уехать на природу. В Карелию, может быть. А Питер… не хочу менять один большой город на другой.
– Коэн, Петербург – не Москва! Коллекционер из Сиднея – не Мария! – отчаянно воскликнул Петя. От его жалостливого тона у меня зазвенело в ушах. – Не упускай шанс, придурок!
Костя оторвался от застегивания пуговиц, открыл рот для ответа и поднял голову. Наши глаза встретились.
– Хорошо, я подумаю, – бросил Костя собеседнику, не прекращая смотреть на меня. – Спасибо, Монро.
– Ой, иди ты…
Гудки рвали тишину несколько секунд, пока Константин не дошел до телефона и не положил трубку на законное место. Теперь тишина ощущалась физически. Как ком в моем горле. Как удары моего разбитого сердца.
– Ты… хочешь уехать? – спросила я.
Коэн пожал плечами и вернулся к застегиванию рубашки.
– Свобода, – сказал он, избегая моего взгляда.
А я смотрела. О, как я смотрела! С вызовом, с обидой, со злостью.
– «Свобода»! – передразнила я, титаническими усилиями прогоняя слезы. Ком в горле рос, мешая говорить, поэтому я повысила голос: – Какой толк в свободе, если ты один и несчастен?! Если ты снова бежишь? И врешь? И… Используешь!
– Я хотел тебе сказать, – он смягчился, подошел и попытался взять меня за руку, но его пальцы столкнулись с воздухом. – Я ни о чем не жалею. И ты не должна, – быстро добавил Константин. – Начинается новая глава твоей жизни. – Он все-таки взял меня за руку и теперь сжимал мои пальцы, теплом грея холодную кожу. – Ты улыбалась. Ты хотела открыться мне, я видел. Соберешься поделиться чем-то – я выслушаю. Но… – Его рука отпустила мою резко, словно кусок льда бросили за шиворот. Так Константин бросил меня обратно в жизнь. Без него. – Ты обрела свободу, Яна. Это все, чего я хотел. И все, что я могу тебе дать.
Слезы сорвались с моих ресниц, размывая комнату, Костю, мое будущее. Дрожа всем телом, я отвернулась, накинула куртку и выбежала прочь из квартиры. Если свобода горькая и приводит к одиночеству, я не хотела ее познавать. Но Константин не спросил меня.
Глава 8
Я бежала вниз по лестнице, игнорируя слезы на своих щеках. За спиной я отчетливо услышала шаги и побежала быстрее, едва не споткнувшись. Нужно убраться отсюда. К шагам добавился смех. Обернулась – нет, я одна в обшарпанном подъезде: летела по этажам, не разбирая дороги, и шаги смешались с гулом моего сердца. Эти шаги тяжелые, они не принадлежат Константину. Призрак прошлого гонится за мной: я впервые за четыре года открыла свое сердце. И воспоминания прорвались сквозь стены, холодными пальцами схватили меня за плечо… Я оступилась на первом этаже, у самого выхода. Лодыжку пронзила острая боль.
– Черт…
«Пока ты молчишь обо мне, я властвую над тобой»
– Нет! – крикнула я в пустоту, не оглядываясь.
Я вырвалась на улицу, отчетливо слыша в голове:
«Ты принадлежишь мне, Яна»
– Что с ногой? – поинтересовался Иван.
Из-за боли я шла прихрамывая и сейчас, мельком глянув на распухшую лодыжку, поспешила сесть за столик, пока мое жалкое ковыляние не привлекло внимание других посетителей кофейни.
– Спешила на автобус, – отмахнулась я, изучая меню.
Когда я успокоилась, то позвонила другу и предложила пообедать, дабы меньше думать о Косте. Иван с радостью согласился.
Друг скрестил руки на мускулистой груди и сдул со лба темную прядь волос. Этому медвежонку трудно врать! Пока я придумывала правдоподобную ложь, Ваня сменил тему:
– Нашла новую работу? – спросил он. – Кстати, без тебя в компании бардак! Эдуард пожалел, что позволил тебе уйти – не справляется. Мария орет как ненормальная – видимо, поругалась с очередным любовником. А я… тухну от одиночества! Может, вернешься?
– Прости, но вряд ли, – мягко ответила я. Спустя время я поняла, что совсем не жалею о своем увольнении.
– У тебя новая работа?
– Ну… – Я поджала губы, повторяя пальцем узоры на деревянной поверхности стола; вранье – не мой конек. – Ничего особенного. Помогаю художнику… с бумагами. Выставки организовываю, прибыль считаю. – Я спрятала пылающее лицо за принесенным меню.
– А художник – не Константин ли Коэн?
Все. Больше никогда ничего Ивану не расскажу!
– С чего ты взял? – мой голос сел, превращая и без того высокую тональность в подобие писка.
Иван рассмеялся:
– Неужели этот парень решился-таки на свою выставку?
– Хм, – я пожала плечами и указала подошедшему официанту на одно из блюд, с улыбкой добавив: – И красное вино, пожалуйста.
– Что празднуем? – поинтересовался Иван.
– Неудачи, разумеется, – буркнула я и сцепила ладони в замок. – Мне нужна твоя помощь, Ваня. Насчет Константина.
На лице друга появилось удивление. Возможно, потому что я прошу помощи у него, а не у Ани или Саши. Но Иван был единственным, кто мог мне помочь: помимо спорта он обожал философию.
– Да? – Иван нахмурил широкие брови. – Слушаю.
– Это покажется бредом…
– Обожаю бред! – с энтузиазмом перебил друг. – Выкладывай.
Вечная веселость покинула его лицо, и я еще раз убедилась, что получу необходимую мне помощь от правильного человека.
– Ты знаешь философа Майкла Ньютона?
– Это тот, который выдвинул теорию о множестве частичек души?
Я кивнула.
– Душа – сгусток энергии, – монотонным голосом начал Иван, изо всех сил напрягая память. – Она может разделиться на две или более частей. После начать новую земную жизнь в разных телах. Два человека могут жить совершенно по-разному, интересоваться разными вещами, говорить на разных языках, но оба будут ощущать, что в их жизни не хватает чего-то важного. Кого-то. И одна половина души – как правило, более импульсивная, – найдет вторую.
– Костя, – едва слышно сказала я. – Костя нашел меня.
Иван не отреагировал. Он был увлечен теорией:
– Если эти частички души в итоге находят друг друга и соединяются, у людей возникает чувство спокойствия, уюта. Словно они вернулись домой. Ты ведь это имела в виду?
Я кивнула.
– Хм… – Иван покрутил в руках солонку. – Ты думаешь, теория о тебе и Константине Коэне?
– Было столько совпадений… – Я судорожно вздохнула. Казалось предательством рассказывать Ивану о судьбе Кости, но мне необходимо было разобраться: стоит ли бороться за… наши отношения? За нас. Поэтому я, убедив себя, что все сопровождается благой целью, объяснила: – Перед знакомством с Константином я прочитала статью Майка Ньютона, и сегодня я вдруг вспомнила о ней. Говорю же, покажется бредом, но… В нашей жизни произошли поразительно схожие события. После потери близких мы уехали: я – в Лондон, Костя – в Москву. Там попали в абьюзивные отношения, которые сломали нас. Мы сбежали и закрылись в себе. А потом… встретились на мосту. И все начало налаживаться, понимаешь? – Я смахнула слезы с уголков глаз. – По крайней мере, у меня. А Костя… Он… хочет уехать. Отталкивает меня, потому что, я думаю, он боится своих чувств. И особенно боится той крепкой связи между нами. Считает, это похитит его свободу, – я нервно стиснула ножку принесенного официантом бокала, – но отталкивая меня, он глубже запирает себя в клетку. А клетка никогда не сделает его счастливым. Я-то знаю.
Иван молчал пару минут, а потом осторожно спросил:
– Почему ты решила, что между вами именно феномен Ньютона, а не родственные души или что-то подобное? Твое желание спасти Константина и подарить свою любовь – похвально, но… Может, ему это не нужно.
Я ждала такого вопроса и, глотнув вина, сказала:
– Сейчас покажу.
После этих слов я взяла салфетку и свой бокал: капнула на салфетку вино – алое пятно расползлось по белому материалу, – потом я взяла другую салфетку, а также ложку с блюдца Ивана. Друг уставился на свою чашку с кофе. Но мне было все равно, как странно я выгляжу. Я капнула кофейные пятна в разные стороны второй салфетки.
– Допустим, пятно от вина – это судьба. Фатум.
– Допустим, – согласился Иван.
Салфетку с одним большим пятном я порвала пополам.
– Эта салфетка – душа, которая разделилась, в данном случае, на две части и вселилась в два тела: как раз то, о чем говорил Ньютон. Такие люди пережили одинаковые события и встреча друг с другом – исцеление для них. По крайней мере, так думаю я. А это, – я указала на вторую салфетку с множеством кофейных пятен, – родственные души. Их тоже может быть много. И те и те люди задаются вопросом: «Почему мы совершенно разные, но понимаем друг друга?» Особенность теории Ньютона, или, как ты выразился, феномена, в том, что у одной души, разбросанной по разным телам, одна судьба. Не мировоззрение или увлечения. А что-то… интимное. Сокровенное. Я поняла это, когда он рассказал мне о брате… – осознав, чт