Не останавливаясь, она со всего размаха ударила меня по лицу. Удар был такой силы, что, не смотря на изящное телосложение невестки, я пошатнулся. — Ну, ты и муд@к! — армейское прошлое Ксаны порой давало о себе знать. — Милане нужно наблюдение и уход, — не смотря на меня, но сдерживаясь с заметным усилием, проговорила Алина. — Я забираю её в центр. — Тайгир, помоги перенести её в машину, пожалуйста. — Попросила Ксана брата. — Нет. Она не любит больницы, у неё с ними связаны плохие воспоминания. — Остановил я брата. — С тобой, зато у неё теперь связаны, зашибись какие воспоминания. — Высказалась Ксана. — Я понимаю, я наломал дров… — Чего? — всё-таки не выдержала Алина. — Наломал дров? Ты сейчас серьёзно или издеваешься? Девочку по твоей вине накачали отравой! И это не просто медикаментозное отравление, это гормональные препараты. То есть мало того, что отравление, так ещё и весь организм, все внутренние системы получили мощнейший удар! Да ни один врач не возьмется тебе гарантированно предсказать, как, где и на чëм подобное отразится. А она ещё и была в муниципальном заведении, где ей сделали промывание и немного сняли симптоматику. А ты вместо того, чтобы хотя бы попытаться узнать что произошло, накинулся и изнасиловал. И насколько я могу судить, особым проявлением внимания и заботы этот, простите, акт не сопровождался! — И согласно собственным правилам и убеждениям, ты сейчас должен подняться к ней и сообщить, что чтобы остаться достойной женщиной и не потерять твоё уважение, она должна в петлю влезть. Так же ты мне говорил во время нашего замечательного разговора? — шипела Ксана. — Уязвлëнное самолюбие, алкоголь и ревность. — Перечислил я, понимая, что если Милана сейчас уедет из моего дома, обратно она уже никогда не вернётся. — Ксана, помнишь тот день, когда ты мне позвонила и попросила о помощи? Сейчас о помощи прошу я. Я должен всё исправить и вернуть Милану. Ксана переглянулась с Тайгиром и медленно кивнула. — Если тебе будет от этого легче, — продолжил я. — То мне ещё нужно объяснить всё, что произошло сыну. — Уух ë… Слушай, может лучше мы его тогда к себе заберём? Ну, пока Милане не станет лучше? — даже голос у Злюки потеплел. — Не думаю, что он сейчас согласится отойти от Миланы. Он сразу понял, что что-то случилось, и требовал искать Милану, а я на него накричал и велел запереть в комнате. — Рассказал я. — Сад-то, который создавали Милана и Арлан хоть цел? Или ты велел туда бульдозер загнать? — вздохнул Тайгир. — Я, наверное, просто не успел об этом подумать. Или по бабам пойти. — Ситуация была дерьмовей просто некуда. — Амиран, держи. Милане нужно принять душ, смыть с себя всё… Ну, ты понимаешь. Гель для заживления. Я приеду, чтобы её осмотреть послезавтра утром. После восстановления, нужно будет сдать на все гормоны, возможно, понадобится консультация специалиста для корректировки. — Объясняла Алина, что-то быстро расписывая на листке бумаги. — Главное, Милане сейчас нужен покой. И сон. Впрочем, сонливость для неё сейчас нормальное явление. Главное, чтобы это был именно сон, а не беспамятство. Из симптомов головная боль, сонливость, как я уже сказала, боли внизу живота, хотя тут они в любом случае будут, отдельная твоя заслуга, и тошнота. — Ну, если её будет тошнить в твоём присутствии, то не факт, что в этом виноваты таблетки. — Добавила Злюка. — Возможно, тебе нужно будет просто выйти из комнаты, и ей станет сразу лучше. — Она сейчас пришла в себя? — спросил, не обращая внимания на упрёки обеих девушек. — Да, скорее всего этот обморок был защитной реакцией. — Объяснила Алина. Я проводил их до двери, закрыл замки и пошёл в свою комнату. Свет был приглушён. Она лежала завернувшись в плед, в котором я её привёз, и сжавшись так, что занимала места, как подушка. — Милана, — позвал я её, присев рядом с кроватью так, чтобы она меня видела, но реакции никакой не было. — Я сейчас отнесу тебя в душ, нам нужно всё смыть. И Алина велела обработать. Милана, я только помогу и ничего больше, слышишь? Я стянул с неё плед и понёс в душ. И на самом деле я старался всё сделать побыстрее. От того, какой была Милана, мне хотелось волком выть. Голова опущена, глаза полуприкрыты, тело непослушное, словно деревянное. Словно её здесь и не было, было только тело. А её саму не интересовало, что здесь происходит. Даже когда я провёл мочалкой по синякам на бёдрах и на плече от моих лапищ, Милана не вздохнула и не вздохнула.
Ещё и как назло в башке ожил голос отца. — Когда человек перед тобой голый, он чувствует себя более уязвимым, беспомощным и униженным. — Учил когда-то он меня. Ну, уж этого мне точно не надо, думаю достаточно она из-за меня себя начувствовалась и уязвимой, и беспомощной.
Моя футболка ей была как платье. А мои спортивные штаны были ей сильно велики по длине, и пришлось до отказа затянуть на её талии шнурок, чтобы они хотя бы с неё не падали. Уложив Милану в кровать, я прижал её спиной к своей груди. Я не знал, как вывести её из того состояния, в котором она была. — Я не знаю, как это объяснить, и можно ли будет здесь что-то вообще объяснить. — Начал я. — И сможешь ли ты простить… Но я всё сделаю, чтобы ты это забыла, всё что захочешь. Хочешь, давай вместе уедем на море? Арлана с собой возьмём. Нам же хорошо на море было. Может, там тебе будет легче всё это пережить. — Зачем? — впервые ответила она. — Чтобы встречать каждое утро с членом в горле? — Милана, девочка, забудь! Просто, пожалуйста, всю ту херню, что я нёс. Дебил. Я за каждое слово прощение вымаливать буду, я всё для тебя сделаю… Милана! — сейчас, когда она это повторяла, меня самого передёргивало. — Мы же сможем через это перешагнуть и жить дальше? Да? — Не хочу. — Тихо произнесла она. — Что? — не хотел я верить услышанному. — Не могу отделаться от ощущения грязи на теле. Чувствую себя использованной самым мерзким образом. — Привычное сочетание слов, вдруг резануло внутри напоминанием о собственной дурости и слепоте. — Почему? Я всё в жизни делала правильно, не бунтовала, не лезла выше всех. Не хитрила, не пыталась урвать кусок пожирнее… Сначала, диагноз. Следом муж с его двойной жизнью и похождениями, теперь это. Я устала. Устала разгребать всё это. Я устала от этой жизни. Больше не хочу, просто больше не хочу жить. Я остолбенел. В её голосе не было ни грамма истерики. Так не говорят люди, желающие просто привлечь внимание к себе. Она всё решила и была уверена в своём выборе. Я виноват в этом решении.
Дверь распахнулась, хлопнув об косяк. Арлан вихрем промчался по комнате, залез с того края кровати и прижался к Милане, крепко её обнимая. — Мама, не бросай меня! Я же тебя нашёл! Пожалуйста, мама! — выдал Арлан. Спина Миланы окаменела, она, похоже, тоже растерялась. А Арлан только без конца повторял свою просьбу не бросать его и называл её мамой. Её плечи дрогнули, и она обняла сына в ответ. — Мам, ну ты чего? Ну, не плачь! — просил её Арлан, зацеловывая мокрые щëки. — Все, я рядом!
Глава 27
Амиран. Самые страшные минуты в жизни любого человека, это минуты, когда теряешь что-то очень важное. Что-то, без чего жизнь сразу становится лишённой огромного куска.
Вот и сейчас, я лежал рядом с Миланой и сыном, слушал, как сын зовёт Милану мамой и просит остаться с ним, видел, как беззвучно сотрясаются её плечи и крепче сжимаются вцепившиеся в ткань футболки пальчики сына. И ощущал, всей кожей чувствовал, как растворяются в воздухе минуты. И с каждой такой минутой обида и боль Миланы могла превратиться в ненависть. Уже превращалась. Только ненавидеть она начала почему-то саму себя.
Понемногу Милана затихла, а голос сына сначала стал тише, а потом и вовсе замолчал. Но уснуть я не смог бы, ни при каких условиях.
Отработанный до автоматизма, до уровня рефлекса, принцип в любой ситуации, какой бы страшной она не была, сначала принимать меры, а уже потом размышлять о произошедшем, сработал и на этот раз. Документы, мгновенно объяснившие, где была и чем занималась Милана, в каком она состоянии, и что с ней произошло, стали вспышкой прояснившей голову. Главным стало перевезти Милану в безопасное место и обеспечить помощь.
Не важно, что причиной того, что эта помощь ей понадобилась, стал я сам. Точнее, то безумное животное, в которое я превратился от ревности, что сжигала всё разумное во мне все эти дни. От уязвлëнного самолюбия, что все старания привлечь её, не оценили, не заметили. От чувства собственной беспомощности, что я, убивший годы, исправляя ту репутацию и мнение о нашей семье, что создали дед, отец, братья, готов был, наплевав на все правила и законы, привести её в дом женой, хозяйкой. Я готов был прогнуться для неё. А она просто ушла, не посчитав нужным даже сказать мне в лицо, что уходит.
Никогда в жизни я ни одну женщину не взял силой! Никого! И единственной, кому я причинил эту боль, стала она, моё наваждение. Моя нимфа. И я ничего не мог сделать, чтобы исправить всё произошедшее, чтобы забрать себе эту боль, избавить её от этого ощущения грязи.
Вот только сейчас, когда сделать уже было ничего невозможно, когда оставалось только ждать, мысли, запертые до этого момента необходимостью помочь Милане, превратились в самых безжалостных палачей. Они набрасывались на меня воспоминаниями, звучали моим голосом, прокатывались под кожей раскалëнными шарами с сотней острых шипов.
Сейчас, когда я её потерял, уничтожил собственными руками любую надежду на то, что она согласится принять меня, всё вдруг стало таким ясным, понятным и очевидным. Настолько предельно открытым, что я просто не мог понять, как я этого не заметил раньше? Я совсем недавно задавался вопросом, люблю ли я её. А сейчас даже самому было смешно. Как можно сомневаться, не разобраться в самом себе, если это видели все вокруг?!
Люблю. С первой минуты, как увидел. Вот почему её образ так впечатался в тот момент в памяти, словно тавро выжгло на сознании. Кругом падает снег, всё размазывается, все звуки стерты боем крови в ушах. Она резко разворачивается, прижимая к груди Арлана, страхуя своей рукой ему шею, словно он грудной младенец. Её волосы гривой взметаются над плечами и распахнувшиеся темно-карие глаза. Без страха, только желание защитить чужого ей мальчика от неведомой беды. Я посчитал её опасностью для сына, а она меня.