зи, уютно расположившуюся на речной террасе Дзёгандзигава.
В Асикурадзи, в эпоху Эдо наводнённом паломниками в горы Татэяма, до сих пор сохранилась провинциальная атмосфера. Дом родителей Михару был расположен на участке, выходящем к речке Дзёгандзигава и спускавшемся к берегу. Это был деревянный оштукатуренный дом, выстроенный на каменном плато, возвышавшийся над рекой. Вокруг расстилались рисовые поля, поэтому никакой ограды вокруг дома не было. Машина въехала во двор, Асафуми выключил двигатель и снял очки. Михару, распахнув переднюю дверцу, вышла из машины и, крича как ребёнок: «Пап, мам!», направилась к выходившему на реку фасаду дома. Сидзука с Асафуми пошли следом за ней.
К дому, стоявшему среди садовых деревьев, примыкала выходившая на юг веранда, сверкавшая створками дверей будто белозубой улыбкой. Стеклянные двери веранды были распахнуты настежь. Сбоку от веранды располагалась прихожая. «А мы-то вас ждём не дождёмся», — послышался женский голос. Из прихожей выглянула Михару и поманила Сидзуку рукой. Сидзука вошла в дом, скромно держась позади Асафуми.
В прихожей мать Михару, Сатоко, женщина с лицом, похожим на тронутый увяданием инжир, опустившись на колени, сказала Асафуми и Сидзука: «Добро пожаловать» и, склонившись в поклоне, едва не коснулась лбом пола. И Асафуми, и Сидзука, оробев от такой вежливости, тоже поспешно склонились в поклоне. Асафуми передал приготовленную коробку конфет, некоторое время они обменивались благодарностями и любезностями, а затем, сняв обувь, прошли в гостиную рядом с прихожей. В чисто прибранной гостиной стоял массивный низенький столик, сделанный из цельного куска дерева. Михару, указывая на подушки для сиденья, поспешно предложила: «Вот, пожалуйста, Сидзука, Асафуми, не стесняйтесь, присаживайтесь». Сатоко, подсев сбоку, приговаривала: «Замечательно, что вы приехали. Простите, в доме такой беспорядок. Отец ушёл по делам в сельхозкооператив, но скоро вернётся. Здоровы ли ваши родители? Давненько мы с ними не виделись, здесь у нас то свадьба внуков, то жатва». Слова лились рекой. Похоже, любовь поговорить Михару унаследовала от своей матери. Когда Михару ушла на кухню заваривать чай, Сатоко принялась расспрашивать Асафуми о родителях.
Сидзука, как кукла, послушно сидела рядом с Асафуми и рассеянно смотрела в сад.
За камелиями, дикими азалиями, сливовыми деревьями высилась поросшая зеленью гора.
Что-то ослепительно сверкало на солнце среди деревьев. Сияло, как радуга в небе, и исчезало среди листвы. Некоторое время Сидзука смотрела туда, и вдруг кусты закачались, и из-за зарослей показался силуэт грузного человека. Сидзука была поражена. На ходу застёгивая молнию на ширинке, старик направился к дому. Он немного сутулился, но был широк в плечах и в кости. Сквозь редкие волосы на голове проглядывала кожа, на румяном прямоугольном плоском лице выделялись, словно приклеенные, смеющиеся глаза-щёлки. Сидзука поняла, что за давешнюю радугу она приняла струю мочи этого старика.
Мать Михару громко сказала:
— Дед, младший брат Коитиро к нам приехал. Он хочет расспросить тебя. Иди сюда.
Заросший седой щетиной старик подошёл к ним на кривых ногах.
— А, младший брат Коитиро? Спасибо, что приехали в наше захолустье. — Лицо его расплылось в беззубой улыбке.
Асафуми, склонив голову, представил Сидзуку. После общих фраз о том, как он признателен Михару, Асафуми приступил к разговору:
— Мы сегодня побеспокоили вас, потому что слышали, что вы знаете о Дороге-Мандала…
Мицухару, дед Михару, сел на веранде, и пробормотав про себя: «Ах, Дорога-Мандала», потёр подбородок. Все присутствующие не сводили с него глаз. Мицухару, устремив взгляд вдаль, задумчиво выпятил нижнюю губу. Его давешнее радушие неожиданно испарилось. Не выдержав долгого молчания, Сатоко заговорила:
— Дед, ты же долгое время водил людей в горы Татэяма. И хорошо знаешь здешние дороги.
Наконец Мицухару, задумчиво посмотрев на Асафуми, спросил:
— Зачем вам Дорога-Мандала?
Когда Асафуми рассказал о реестре, Мицухару пробормотал:
— А, продажа лекарств… Деревни вдоль этой дороги быстро пришли в упадок. И сохранились ли они теперь…
— Вот это я и хочу выяснить. В реестре значатся Магава, Сэннинхара, Добо.
Когда Асафуми перечислял деревни, старик, потирая подбородок рукой со вздувшимися венами, слегка закивал.
— Да-да, были такие деревни. Прежде мне часто доводилось слышать эти названия. Магава — маленькая деревушка, находилась рядом со станцией Авасуно, сейчас её уже нет, а раньше оттуда брала начало дорога, ведущая к Дороге-Мандала.
— Откуда лучше начать путь? — оживлённо спросил Асафуми.
Отведя взгляд от Асафуми, Мицухару снова посмотрел в сад. Глядя на него, можно было подумать, что он хочет уклониться от объяснений. «Но почему?» — подумала Сидзука, и тут вдруг Мицухару повернулся к ней:
— Ты тоже собираешься с ним?
Сидзука отрицательно помотала головой. Мицухару кивнул:
— Хорошо. Женщинам нельзя в горы Татэяма.
Сидзука была озадачена этим старомодным запретом для женщин. Михару, как раз на этих словах деда вошедшая с чайным подносом в руках, рассмеялась:
— Дед, ты рассуждаешь как в эпоху Эдо. Сейчас и женщины запросто поднимаются до самого святилища Минэ, что на вершине Татэяма.
Мицухару с преувеличенной досадой посмотрел на Асафуми:
— Вот уж впрямь после войны прочнее стали только носки да бабы.
Асафуми не зная, что на это ответить, смутился.
— Но всё-таки, дедушка, где находится эта Дорога-Мандала? Не могли бы вы объяснить? Может, вы нарисуете карту?
Сатоко принесла бумагу и фломастер и выложила их перед Мицухару. Мицухару всё ещё в раздумье, взяв фломастер, принялся рисовать.
— Это Авасуно, чуть дальше Асикурадзи, что за рекой Дзёгандзигава. В Авасуно пойдёте этой дорогой, вот здесь подъём в гору.
В довершение всего это была такая неумелая и скверная карта, что Сидзука даже усомнилась, можно ли по ней вообще отыскать дорогу. Старику, похоже, трудно было рисовать. Если бы стоявшая рядом Михару не объяснила, где находятся современные дороги, Асафуми вряд ли смог бы прочесть карту.
Одного листа бумаги старику не хватило, и он продолжил рисовать извилистую дорогу на следующем листе, в конце он подписал: «Пик Якуси».
— Дорога-Мандала ведёт к пику Якуси? — в изумлении спросила Михару.
Отложив фломастер, Мицухару ответил: «Да». Затем спросил Асафуми:
— Вы поднимались на пик Якуси?
Асафуми ответил, что нет.
— Это рядом с пиком Ариминэ. Говорят, чтобы стать мужчиной, надо подняться на вершину Якуси. А что, если вам вместо Дорога-Мандала подняться на Якуси? От Муродо пройдёте равнину Гокигахара по хребту и дойдёте до пика Якуси. Нет ничего лучше, чем увидеть с вершины Якуси гряду Татэяма, островками проступающую среди облаков. Давайте я вас провожу.
Михару похлопала деда по спине:
— Не храбрись, дедушка. Ты ведь уже оставил ремесло проводника.
— Что ты такое говоришь! Я ещё полон сил.
— Забыл, как недавно рыбачил на речке и упал со скалы? — не терпящим возражений тоном ответила Михару, и все на веранде прыснули со смеху, услыхав, как Мицухару проворчал, что знать не желает такой внучки.
Хотя жизнерадостная Михару зарядила своей энергией родительский дом, Сидзука не могла отделаться от впечатления, что Мицухару хотел отговорить Асафуми от путешествия по Дороге-Мандала.
15
Рэнтаро нашёл дом для Саи. Это был маленький сельский домик на окраине города среди рисовых полей. В пору, когда погорельцы Тоямы лихорадочно искали жильё, найти дом Рэнтаро удалось лишь благодаря его связям среди торговцев лекарствами. Прежде здесь жила женщина с двумя детьми, овдовевшая во время войны. Но при царившей бедности ей трудно было одной воспитывать детей, и вдова решила сдать дом и вернуться к родителям. Дом находился в тридцати минутах ходьбы от Тибаси, поэтому добираться до города отсюда было неудобно. Томидзиро тоже искал дом и изумился, узнав, что Рэнтаро нашёл жильё для Саи. Но когда выяснилось, что это далеко от места его работы в Тояме, его зависть сразу же улетучилась.
Когда стало известно о переезде Саи, напряжение в доме Нонэдзава немного спало. Мать Рэнтаро, неожиданно воспылавшая милосердием к Сае, которой предстояло жить на чужбине одной с сыном, выделила ей имеющиеся в доме лишние тарелки, кастрюлю, тюфяк. Поздней осенью в один из погожих дней, погрузив всё это имущество на тележку, Сая покинула дом Нонэдзава.
Рэнтаро тащил тележку, Сая шла, одной рукой держа Исаму за руку, а другой сжимая дорожный саквояж — так же как в тот день, когда она приехала в Японию. Они покинули центр городка Тибаси, где теснились старинные деревянные дома, и вокруг потянулись рисовые поля. На них с раннего утра трудились люди, занятые просушкой и молотьбой риса.
С тех пор, как Сая поселилась в доме Нонэдзава, она практически не выходила из дома и впервые оказалась за городом. Яркий солнечный свет был ей в диковинку, и она замедлила шаг.
За рисовыми полями чернел лес, тянулись вершины крутых гор. Белели далёкие вершины. Когда Сая спросила Рэнтаро, что это, он ответил: «Снег».
Хотя Сая не видела снега, само слово было ей знакомо. Она слышала, что он пушистый, как хлопок, и холодный, а на солнце превращается в воду. Когда Рэнтаро заметил, как Сая вопросительно смотрит на окрашенные белым снегом горные вершины, он рассмеялся:
— Скоро ты увидишь столько снега, что он успеет тебе надоесть. Ведь скоро зима.
Слово «зима», как и слово «снег», было для Саи малопонятным. Говорят, что зима холодная. Но Сая, знавшая только сезоны дождей да жгучего солнца, не могла понять, как идёт снег и что такое холодные дни. Она уже сейчас дрожала от холода. И хотя она знала, что теперь осень, а зимой будет ещё холоднее, представить себе, каково это будет, было ей не под силу.
— Именно климатом Япония и отличается от Малайи. И образ жизни, и темперамент людей здесь иные, — предостерегающе говорил Рэнтаро, с грохотом таща тележку. — Сможешь ли ты жить вдвоём с Исаму? Мне ведь нельзя будет часто приходить к вам домой.