Врала себе безбожно. Потом, спустя много времени, когда все закончилось и остались только тоска, стыд и горечь, густо приправленные острым и непроходящим чувством вины, она удивлялась сама себе – неужели это была она? Она, которая привыкла анализировать любое действие! Она, привыкшая винить во всем себя и только себя! Она, презирающая любую, самую мелкую ложь! Не приемлющая адюльтеров в принципе. Признающая два цвета – белый и черный, без оттенков.
Как она могла? Как? Так безрассудно, так лихо, так глубоко упасть, вляпаться во всю эту историю?
Так глубоко, что выкарабкиваться пришлось всю оставшуюся жизнь. Ну или почти всю.
Про жену он рассказал ей однажды. Через полтора года после свадьбы – страшный диагноз: рассеянный склероз. Пока не было денег, ухаживал сам. Но и она тогда, слава богу, была еще на ногах. А когда окончательно слегла, появилась сиделка.
Болезнь прогрессировала, даже с его связями ничего поделать было нельзя.
Испробовано было все, даже заграница. Бросить ее? Да и в голову такое не приходило! Вот что детей нет… Это боль. А к одиночеству своему давно привык. Поговорить даже не с кем – жена молчит, сиделка тоже не из болтливых, да и при чем тут она? Друзей нет – у всех ведь здоровые жены, нормальные семьи. Дети и даже внуки. Кому он нужен – с его-то проблемами? Людям хватает и своих несчастий. На черта им чужие?
Да в ИХ кругу дружить как-то не принято. Все по своим норам. Все закрыты и осторожны.
Вот счастье, что Борьку встретил. И тебя!
При упоминании мужа она вздрогнула. «Борьку и тебя»!
Значит, у него никаких мыслей! «Борьку и тебя»!
Правильно, они – единое целое. Она и Борька. Просто Борька – не любитель театров, кино и ресторанов. А она – с удовольствием, пожалуйста! И, как выяснилось (сама удивилась, и еще как!), все это ей очень нравится! Засиделась птичка в клетке, засиделась. А он…
Он – очень одинокий и несчастный человек, прибился к их берегу. У них шумно, многолюдно. У них – семья! Просто он греется у ИХ костра.
Дура, дура и дура! Напридумывала себе черт-те что!
Наивная идиотка. Вот и получи! Так тебе и надо!
Борис был в курсе этой истории. Ну или почти в курсе. Например, про походы в театры или в кино она его информировала. Точнее, так:
– Борь, Генералов взял билеты на Таганку! «Гамлет» с Высоцким, ты представляешь?
Далее она следила за реакцией мужа. Борис сразу сникал. Устал, завтра важное совещание, и т. д. и т. п.
– Не пойдешь? – спрашивала она.
С надеждой, надо сказать, спрашивала.
Он принимался извиняться и оправдываться. Она делала вид, что огорчена и расстроена. И еще упрекала:
– Ну разумеется! Разве тебе что-то интересно, кроме твоей больницы? – Она презрительно усмехалась и делала обиженный вид.
– А Вовка что, не может? – с надеждой спрашивал он.
Она смотрела на него с укоризной:
– Вовка, как ты изволил выразиться, может. А муж мой, между прочим, ты! Если ты об этом иногда забываешь!
Он с явным облегчением вздыхал:
– Ну вот и славно, Ленушка! Тебе же важен сам спектакль, а не сопровождающий, верно?
Не верно. Ей был важен именно сопровождающий! Хотя и спектакль был интересен, естественно!
Но! Она представляла, как вечером к дому подъедет машина, как она выпорхнет из подъезда. Как он галантно откроет ей дверцу машины и поможет усесться поудобней. И – на заднем сиденье обязательно будет лежать букет цветов!
А когда в театральном фойе у зеркала она кокетливо станет поправлять свою пышную и тщательно уложенную прическу, то перехватит его взволнованный и внимательный взгляд. Мужской взгляд. Который от постороннего мужчины, наверное, она не ловила на себе никогда!
И кто, скажите, от всего этого добровольно откажется? Покажите такую женщину! Да еще на излете женской судьбы! Когда тебе уже чуть-чуть за сорок! Самую малость, и все же…
Тот самый возраст, когда ты уже прекрасно осознаешь, что это – все! Или – почти все! И после этого, мимолетного, такого скоротечного, ускользающего и тающего, как первая снежинка, дальше не будет ничего!
Потому… Потому что просто не будет! Потому что такова жизнь! Все просто.
А еще будет темный зал, где актеры взволнованно говорят о любви. Потому что все спектакли – непременно о любви. И о мужчине с женщиной.
А она будет чувствовать себя именно женщиной. Возможно, впервые в жизни – так остро!
И рядом будет мужчина. Именно мужчина, а не сожитель, супруг, вечный партнер, почти сосед или брат.
И от этого мужчины будет волнующе пахнуть терпким одеколоном, и она будет коситься на его крупную и, наверное, очень сильную и теплую ладонь.
И еще будет чувствовать боковым зрением, как он смотрит на нее. Как!
И в антракте в буфете возьмет черный кофе и шампанское, от которого непременно закружится голова. Или шампанское тут ни при чем?
А после спектакля он наденет на нее пальто, и она почувствует, как его руки чуть задержались на ее плечах. Или ей это опять только покажется?
А на улице он предложит ей прогуляться и отпустит машину. И они медленно пойдут по притихшим московским улицам, разумеется, под руку, и ей будет так спокойно, как никогда прежде.
И так они дойдут до ее дома и постоят немного в темном дворе. Он поправит воротник ее пальто и поцелует – всего лишь! – руку.
А она… Она будет ждать, что он ее обнимет!
«Кого ты обманываешь, Лена? – спросит она себя среди ночи, путаясь во влажных простынях, измученная бессонницей. – Кого? – И ответит: – Себя. Потому, что Борису на все это точно наплевать!»
Он даже не повернется, не проснется, не почувствует ее, когда услышит, что она ложится в постель. Супружескую, постылую им обоим постель. А утром спросит только: «Ну, как провела время? Как спектакль?» И торопливо поднимется из-за стола, не очень, честно говоря, рассчитывая на подробный ответ. Потому что в принципе ему наплевать, каков спектакль и как провела время его драгоценная супруга.
А она просидит полдня у окна, отрешенная от всего. И только Машка сумеет ее растормошить и отвлечь – после школы ее надо накормить обедом, собрать в музыкалку, заставить сделать уроки.
Умненькая не по годам девочка однажды задаст ей вопрос:
– А ты не влюбилась, Леночка?
И тогда она вздрогнет, покраснеет – и впервые закричит и даст Машке оплеуху. Не больно, но обидно.
И Машка не будет с ней разговаривать почти неделю – такой характер.
Случится все под Новый год, на даче. На его служебной даче, в Истомине. Предлог наивен и прост – чудный и ровный снег, ах, как хорошо сейчас пробежаться по скользкой лыжне!
Поехали. Борис обрадовался – воздух, зима, солнышко. Снегири, поди, на заборе! Не спеши обратно, заночуйте! Там наверняка прекрасно спится!
Послушная жена заночевала.
И спалось ей прекрасно – прав был муж, прав.
Особенно под утро. Когда закончились неспешные, очень тщательные, умелые и крепкие ласки. Когда не надо было никуда спешить и ни о чем думать!
Она потянулась на широкой кровати и сладко зевнула. Совсем как в юности.
И легкость была в теле необыкновенная! Такого она не испытывала уже давно.
И голова была пустой и ясной, и мыслей никаких – ну совершенно.
И это, оказывается, так здорово! И еще – совершенно не стыдно!
Он вошел в спальню с подносом в руках. На подносе – кофе и бутерброды.
Она поспешно натянула на себя одеяло.
Он поставил поднос на тумбочку, чмокнул – совсем по-свойски, непринужденно и мило, в нос и сказал, что идет работать. «А ты поспи, милая!»
Но «милая» для начала торопливо и жадно съела все три бутерброда. И пожалела, что было их всего-то три, а не больше. И вот только потом – и с каким наслаждением – она, как в детстве, укуталась в одеяло и опять уснула!
И проспала до пяти вечера – без зазрения совести, надо сказать.
Вечером она ходила по квартире, как сомнамбула. Борис ничего не заметил, а вот Машка…
Машка смотрела на нее внимательно, словно видела впервые в жизни. А потом тяжело вздохнула и погладила ее, как маленькую, по голове.
Елена вздрогнула, смущенно посмотрела на девочку и почему-то заплакала.
– Все будет хорошо, Леночка! – говорила девочка и продолжала гладить Еленины волосы. – Все будет хорошо!
А Елена все плакала, уткнувшись носом в узенькое детское плечо.
Очень хотелось задать вопрос: а когда?
Слава богу, постеснялась. Старая дура.
Те полгода Елена прожила словно во сне. Сначала – в прекрасном, потом, когда постепенно начала приходить в себя, в тяжелом и мутном.
И даже когда ей все стало уже ясно, или почти ясно, поездки на дачу продолжались.
Только они были уже не радостью, а мукой и отчаянием.
И каждый раз она говорила себе: «В последний раз. Вот это точно – в последний раз. Вот сегодня я с ним объяснюсь – и все закончится!»
Потому что дальше так невыносимо! Потому что зашло все слишком далеко и слишком глубоко. Потому… Потому что лгать тоже больше нельзя. А если не лгать, то нужно что-то менять и решать.
А это еще более мучительно, чем лгать.
Впрочем, кто предлагал ей что-то изменить? Никто.
Генералова все прекрасно устраивало. Однако Елена стала чувствовать, что он ею тяготится. Нет, разумеется, он был все еще внимателен и предупредителен, но…
Звонить стал реже, а поездки на дачу периодически отменял – дела, милая, дела.
Театры и концерты канули в Лету вместе с ресторанами и киношками.
По телефону он разговаривал сухо и коротко. И каждый раз она давала себе слово, что никогда, никогда звонить ему сама, первая, не будет. Но, не дождавшись звонка, звонила опять. Теперь секретарша ее с ним не соединяла: «Владимир Дмитриевич занят, у него совещание».
Тон у нее был наглый, Елена это слышала. Как-то раз почти нахамила: «Ну сколько можно! Вам же объяснили, что он у министра!»