В общем, ни желаний, ни жалоб. И что это – неизбывное, знаменитое русское долготерпение? То, которое сродни внутреннему рабству?
Или все-таки было недовольство жизнью, которое она мужественно и достойно претерпевала и перебарывала? Да и кто знает, что за демоны в чужой душе?
Прекрасная русская женщина, полная добродетелей и достоинств.
И сколько таких долготерпивиц в огромной стране?
Только плечи опускаются все ниже и голова…
А путь продолжается.
И еще мысль – вот такая вот жертвенность, с большой буквы, и есть единственный способ сохранить семью. То есть – быть «за мужем».
Такое вот открытие. Поздновато.
Примерно через полгода после смерти Бориса Васильевича мать и дочь начали разговаривать – так много, часто и подробно, как не говорили никогда. Вспоминали семейные события, веселые и грустные. Вот только совсем печальные старались обходить стороной.
Елене хотелось говорить о муже, вспоминать историю их любви, молодость. В голове всплывали совсем забытые и незначительные, казалось, подробности, которым теперь она придавала большой и глубокий смысл. Она, как часто бывает, совсем не помнила плохого – словно ни разу в жизни он не обидел ее, не расстроил и не огорчил. Сейчас он казался ей благородным, смелым, прекрасным – таким, которым хочет видеть возлюбленного любая женщина.
Она подолгу перечитывала его письма – те редкие послания, которые он посылал ей, когда она отдыхала с детьми.
Письма были довольно сухие, скорее бытовые – но она и в них находила между строк то, что ее трогало и радовало.
Еще она благодарила Бога за то, что он дал им так прожить последние годы – вместе, дружно и неразделимо.
– Нажились мы с отцом, – говорила она. – Так нажились – за всю нашу жизнь. Только тогда я наконец осознала, что он для меня значит. И он осознал, Леля, я это точно знаю. Чувствую. Он же не мог без меня ни минуты, помнишь? – Она требовала от дочери подтверждения. – Вот даже смешно – старые, больные, немощные. Пережившие столько горя… И мы были счастливы больше всего именно тогда, в последние годы! После таких потерь и растрат!
Говорить они могли допоздна, до полуночи. Потом Елена спохватывалась:
– Лелька, тебе же рано вставать! Совсем я рехнулась, дура старая! – И она гнала Ольгу спать.
Ольга уходила к себе, поцеловав мать на прощание. Уходила со щемящим чувством и мыслью – а ведь скоро этого не будет! Ну или не скоро, дай Бог, пожалуйста, дай! Или – когда-нибудь. И от этого «когда-нибудь» было не менее страшно. Так страшно, что она, как в детстве, долго плакала («Мама, а ты никогда не умрешь?») и не могла уснуть.
Даже нет, не как в детстве. Гораздо страшнее.
Потому что в детстве не понимаешь всей неотвратимости жизни. К счастью.
Дмитрий Андреевич Колобов позвонил ей поздно вечером, в полпервого ночи.
Спросил:
– Не занята?
Она удивилась:
– Что за любопытство? А если и занята? Ты что, положишь трубку?
Он согласился:
– Не положу.
– Говори, – вздохнула она. – И, пожалуйста, по делу и покороче. Завтра рабочий день, между прочим.
Он тяжело вздохнул, пару раз хмыкнул в трубку, откашлялся и наконец начал – после ее короткого и требовательно-раздраженного «ну!».
Он поведал, что умерла маман и посему он полгода в глубоком трансе и, можно сказать, в трауре.
Ольга молчала и соболезнований не высказывала.
Потом он еще покашлял и сообщил, что получил грант во Францию. Точнее – в Лион. Работа прекрасная, условия дивные, что у французов бывает нечасто.
Она по-прежнему молчала.
Он тоже на несколько секунд замолчал, раздумывая, видимо, стоит ли продолжать так красочно распинаться.
Делать нечего – продолжил. Пару минут он расписывал квартиру с двориком и пышным палисадником, прекрасный район, близость метро и магазинов. Еще раз упомянул про условия, в частности – жалованье и всяческие бонусы.
Ольга молчала. Наконец он не выдержал:
– Ну что ты молчишь? Неинтересно?
Она усмехнулась:
– В каком смысле?
– В общечеловеческом, – зло ответил он.
– А, в этом… – протянула она. – Тогда – да. Я очень за тебя рада! Очень, Дима. Можно сказать, счастлива.
– А почему столько неприкрытой иронии и цинизма? – осведомился он.
– Ой, прости! – в тон ему ответила Ольга. – Жизнь научила радоваться за других сдержанно. Понимаешь, о чем я?
– Какая ты стала! – удивился он.
– Какая? – уточнила она.
– Дерзкая. И сколько сарказма!
– Учителя были хорошие, – откликнулась она. – Замечательные были учителя!
Он замолчал и вдруг переменил тон:
– А знаешь, Лелька! – он рассмеялся. – Выходи за меня замуж! И вместе рванем во Францию!
Она ответила не сразу:
– Да… Разрешения больше спрашивать не у кого. Понимаю – свободен. К шестидесяти годам наконец мальчик осмелел и готов принимать решения. Ну поздравляю, что сказать. И очень за тебя рада! – И с каким-то сожалением добавила: – А ты дурак, Дима. Вроде все про тебя понимала… Что мозгляк, тряпка, подкаблучник. Подлец, наконец. А вот что дурак – не знала. Удивил!
И положила трубку.
Машка рвалась на работу. Ольга все понимала, но… Отдать Сенечку в детский сад казалось немыслимым.
Пришлось нанимать няню. Тоже убытки, но Машка стояла на своем.
Что непонятного – дома сидеть надоело, хочется общения, тусовки. Жизни хочется.
Машка умоляла устроить ее в «Останкино». Ольга поддалась, но к себе на канал не взяла – лишние разговоры ни к чему. Устроила на соседний. Редактором на знаменитое ток-шоу.
Машка была счастлива. Эта работа точно по ней – горячая, шумная, в огромном, постоянно бурлящем людском круговороте. Программы писались четыре дня в неделю, с утра до вечера. В ведущего, красавца и холостяка, моментально влюблялись все редакторши, гримерши и нерадивые героини программы.
Харизматичен он был до безумия – что правда, то правда. И так же ко всем равнодушен. Поговаривали о его нестандартных проблемах, но…
Это была чистая ерунда. И вскоре он женился – на девочке скромной, милой и совершенно не знатной. Обычной бедной, приезжей девочке. Тихая такая девочка, уже давно не ждущая от жизни подарков в цветной упаковке с шелковым бантом.
Рейтинг его как мужчины вновь подскочил – этакая сказка о Золушке и прекрасном принце.
Машка просиживала на работе до полуночи – то сбор материалов, то командировки в регионы, то запись.
Домой приползала – не приходила. И говорила, что никогда раньше не чувствовала себя такой нужной и счастливой.
Ольга вздыхала и качала головой.
– «Нужной». Ну ты скажешь! Нужны только рейтинги. И все! Как ты этого не понимаешь? И мир ты не изменишь, не надейся! Как я не изменила, когда уехала из Москвы в тмутаракань, в районную газету. Там все по-прежнему. Все так же пьют, завидуют, мордуют своих баб и не хотят работать.
Только еще всем интересно посмотреть на это со стороны, с телевизионного экрана. И удивиться – надо же, и у них так же! Так же нет дорог, газа, лампочек в подъезде. Так же пьют мужики и бабы, так же колется молодежь. Такая же гадина свекровь, сука невестка и пьяница теща. Так же нет работы, не уродился картофель, и у того дурака тоже угнали машину. А у этой – больной ребенок. И даже тяжелее, чем у меня. И сволочь докторишка вымогал деньги и тоже отвратительно сделал операцию. И им становится легче – под пивко с воблочкой. Легче и на душе спокойней. Вот для чего ВСЕ ЭТО сделано! Ты понимаешь? А вовсе не для того, чтобы изменить мир!
Машка качала головой, горячо пыталась оспорить сказанное теткой и… засыпала прямо за кухонным столом.
– Ладно! – уставала Ольга. – Сама скоро поймешь. Без моих подсказок! Поймешь, никуда не денешься! А говорю я тебе все это для того, чтобы ты поняла! И жизнь свою и здоровье не гробила – как я когда-то. Потому что есть вещи более важные – ребенок. Муж. Семья. А время, Машуля, летит быстро. Так быстро! – Ольга тяжело вздыхала и смотрела в окно. – Так быстро, что не заметишь. Вот они были – и нету! В смысле молодость и здоровье. Вот и подумай!
Все это она говорила убедительно и горячо.
Но понимала – она распинается напрасно. Машка все равно ее не послушает и сделает по-своему.
Это у них семейное, что поделаешь!
А к лету совсем разболелась Гаяне. Ходить почти перестала – ноги. Операцию делать отказывались – больное сердце, наркоз опасен.
Ольга моталась к ней три раза в неделю.
Совсем падая с ног от усталости, предложила матери забрать Гаяне к ним. А какой еще выход?
Предложила, как когда-то предложила забрать из больницы Машку-маленькую.
Елена, конечно же, согласилась.
– Так, Леля, тебе будет удобней. Хоть мотаться перестанешь. Да и Гаяне будет веселее. Что она там одна? Ни поесть толком, ни убраться. Да еще и Машку с Арсюшей совсем не видит! Но главное – ты. Чтобы легче было тебе, – повторила она.
Ольга вздохнула:
– Мама! Ну при чем тут я? Что думать обо мне? Думать-то надо о ней. О Гаяне. А я тут вообще ни при чем.
– Ты? – рассмеялась Елена. – Ты – при всем! Неужели ты этого не понимаешь?
Ольга пожала плечами, махнула рукой и вышла из комнаты.
Услышав о том, что Ольга с Еленой хотят ее забрать, Гаяне словно впала в ступор – отключилась, что ли, или так глубоко ушла в себя, в свои раздумья, что разговаривать по делу с ней стало совершенно невозможно.
Она так была огорошена Ольгиным решением, что от волнения совсем потеряла покой.
Спать по ночам она перестала – размышляла. Все понятно, она – человек абсолютно одинокий. Из родных на всем белом свете – только Машка с Арсюшей. Внучка и правнук. Из близких – только Елена и Ольга.
Ольга приезжает каждую неделю – и это при ее-то занятости. Елена звонит по телефону каждый день – при ее проблемах и неостывшем горе. Машка тоже не забывает – звонит, правда нечасто, и давно не появлялась, но… Сколько забот у нее! Такая работа, Арсюша. И наверняка личная жизнь. Разве тут до старой перечницы – бабки?