— Я тебе не верю. Пора кончать комедию, никакие записки уже не будут иметь значения. — Палач взмахнул рукой и пошел к выходу из квартиры. Савинова поняла, что минуты ее сочтены. Она взвизгнула, но страшный удар в грудь оборвал ее голос. Подручный заклеил несчастной рот. Костячный и афганец уже не видели, как садист налег на жертву всем телом, срывая с нее одежду.
XIII
Картинка складывалась. Лидия Савинова и раздавленная горем детоубийца Евгения Кузнецова — кровные мать и дочь. Обе не знали друг о друге ровным счетом ничего. Климову не хотелось терзать расспросами бедную женщину от кого у нее ребенок? Его не привлечешь за связь, но доказать интимные отношения, в принципе, нетрудно. Наверняка кто-то из сотрудников фирмы, в которой она работает, знает об интимной связи Евгении.
Климов ждал возвращения Рябуши, чтобы продолжить беседу. Он слышал возгласы и бурное излияние чувств, иначе не могло и быть: открыв дверь, отец увидел любимую дочь, жену и сержанта милиции.
— Женя, Наташа! — воскликнул Рябуша, — входите быстрее!
Молодая женщина зарыдала навзрыд, отец стремительно подхватил дочь и буквально втащил ее в коридор, ноги которой подкашивались, и она повисла на руках у Рябуши. Суетилась мать, заголосив в тон дочери надрывно, леденя Климову душу. Сержант остался на площадке.
Отец помог дочери добраться до дивана, усадил ее. Тут же топталась наседкой мать, не замечая постороннего человека, утешая Евгению, она беспрерывно вытирала катящиеся из ее глаз слезы.
— Садись доченька, садись моя милая, успокойся, — говорил отец. — Видишь, у нас генерал Климов, он дал команду освободить тебя. Но у него есть к тебе вопросы. Успокойся и ответь на них.
Он так же беспомощно суетился возле Евгении, как и мать, на глазах у Климова вдруг сгорбившийся, потерявший над собой контроль, став беспомощным стариком. Генерал, видя в каком состоянии находится семейство, особенно Евгения, решил не тратить время на расспросы несчастной: ему все ясно и без того. Он встал, подал Рябуше визитную карточку, сказал:
— Если появится новая информация, сообщите. Но сейчас я хотел бы знать фамилию руководителя фирмы, в которой работала Евгения.
— Костячный Игорь Владимирович, — ответил Рябуша.
Климов пристально смотрел на сидевшую на диване Евгению. Произнесенное имя ввергло бедную женщину в ужас. Дыхание у нее прерывалось, огромные глаза от неожиданно раскрытой тайны еще увеличились, а зрачки, как от пронизывающей боли расплылись во всю ширину. Но это была не боль, а страх перед разоблачением. Несколько секунд Евгения сидела в оцепенении. Почти в таком же состоянии находились и родители, затем молодая женщина обхватила руками лицо и снова зарыдала.
— До свидания, — сухо сказал Климов, — успокойте девушку, думаю, она не столь виновата.
«Костячный, — думал Климов, спускаясь по лестнице к машине. — Петраков привез из Тоннельного тот же след. Требуется подтверждение связи Евгении с Костячным».
Борис Петраков произвел прекрасное впечатление на молодых симпатичных сотрудниц бухгалтерии, которые выглядывали из-за холмов оргтехники, как русалки из-за морских скал при появлении Амура. Особым вниманием удостоила его высокая блондинка, доминирующая на самом крупном островке широкого кабинета. Ее огромный стол примыкал к полкам. На них дела в папках, многочисленные тома справочной и законодательной литературы. Блондинка долго изучающе смотрела на представившегося инспектора налоговой конторы, затем она пленительно улыбнулась и стала буквально пожирать глазами приятного молодого человека.
— Проходите и садитесь за этот стол. Он у нас свободен, — сказала блондинка. — Я вас слушаю.
— Мне надо взглянуть на объемы поставок фруктов за этот год. Мне бы такой столик, с которого меня не станут кантовать.
— Этот свободен. Постоянная сотрудница в декретном отпуске, — сказала блондинка и с уничтожающей иронией добавила, — из которого вряд ли выберется.
— Что так? Несчастье при родах? — поинтересовался инспектор, показывая своим видом, что ему глубоко наплевать на свой вопрос и на то, что услышит в ответ, деловито извлекая из портфеля калькулятор, толстый, как книга блокнот, который пристроил в пространство между бумажным завалом, монитором и принтером.
— Начнем, — сказал буднично он.
— Вы представились начальству?
— Я попытался, но оно занято.
— Так не пойдет, — блондинка широко улыбнулась, вышла из-за своего стола и, подхватив инспектора под руку, увлекла его за собой. — Идемте, если не хотите, чтобы нас поразил гром среди ясного неба.
Как только пара скрылась за дверью, в кабинете раздались голоса сотрудниц.
— Виктория никак не может простить своего поражения Женьке, — сказала одна из сидящих в кабинете женщин. — Теперь, когда с ней произошло такое ужасное несчастье, главша торжествует.
— Как к этому относится шеф? — спросила вторая.
— Он невозмутим. Кто возьмется доказывать, что Женька родила от него урода, — ответила первая.
— Ох, девчата, языкастые вы больно. Не дай Бог, афганец узнает о вашей болтовне, — урезонила третья.
— Не настучишь, не узнает, — раздался сердитый голос четвертой.
— На каждый роток, говорят, не накинешь платок. Баб никакой афганец не переделает. Они как чесали языком, так и будут чесать, — сказала первая.
— За такие деньги, какие платит шеф, можно и помолчать, — не сдавалась третья.
— Что изменится, если мы ему чуть-чуть косточки помоем. Кого он только не перещелкал. Настоящий Казанова.
— Женька, конечно, дура. Она вроде и не собиралась его завоевывать, понимала, что ее шансы — ноль. А вот родила, — сказала вторая. — Я слышала, у нее какая-то темная история с мужем.
— Женьку не разговоришь. Мне ее жалко.
Вернувшиеся инспектор и блондинка прервали вспыхнувшие дебаты, и все принялись за работу. Инспектор то и дело отрывался от папок, ловил взгляды девушек, улыбался и часто выходил курить. Потом он попросил блондинку провести его к коммерческому директору, познакомить. Вернулись они через полчаса. Инспектор сунул в портфель свой блокнот, калькулятор и, попрощавшись, удалился.
Через полчаса Петраков доложил Климову о том, что бухгалтера в разговоре между собой подтверждают связь Евгении и Костячного. Пленка с их голосами приобщена к делу.
— Я в этом не сомневался, — спокойно сказал Климов, сделал паузу, как бы давая слово Петракову.
— Савинова, зная о их связи, стала шантажировать Костячного. Он пытался найти документы, подтверждающие, что Евгения их совместная дочь, — высказался Борис.
— Да, Савинова шантажировала Костячного, это бесспорно. Откуда бы у нее появились деньги, на которые она обновила свой гардероб. Но кем шантажировала? — не согласился генерал. — Савинова не знала Евгению, как не знал тогда сам Костячный, кто перед ним. Савинова могла шантажировать Костячного просто детьми, якобы ею воспитанными. Документы на детей он и искал.
— Но не нашел и зверски убил.
— Утверждать, что он ничего не добился, мы не можем. Документы надо искать, перерыть, перещупать все вещи Савиновой, все сумочки, особенно старые, сувениры, альбомы, картины дома и в ее гримерной, у друзей. Действуй, сынок, и имей в виду: Костячный занервничал.
Петраков отправился в театр сразу же после разговора с Климовым. Театр переживал не лучшие времена, но всюду было чисто и опрятно. Актеры сами поддерживают чистоту, подкрашивают, подбеливают то, что можно, экономя скудные бюджетные средства, выделяемые на содержание театра.
«Так можно относиться только любя», — не претендуя на истину, размышлял Петраков, пытаясь разыскать в пустом здании, с кем можно поговорить. Репетиции еще не начинались, но ему повезло встретить администратора.
— Лида была очень скрытна. Она не любила говорить о своей личной жизни, тем более в молодые годы, — говорил администратор на просьбу Петракова рассказать о личной жизни Савиновой.
— Может быть, вы заметили, что она дорожила какой-нибудь вещью, хранила ее.
— Да, эта странность у нее наблюдалась. Она дорожила одной старой сумочкой из натуральной кожи. Даже распространялась такая небылица, что подарил ее Лидии сам Товстоногов, когда она сыграла в его спектакле небольшую роль. Чушь, конечно, но сумочка постоянно висела в шкафу ее гримерной.
— Нельзя ли на нее взглянуть?
— Прошло полгода, как Лидии Ефимовны не стало. Вряд ли она там висит.
Они прошли в гримерную. Администратор распахнул шкаф. Он был пуст.
— Вот здесь висела, на этом гвозде. Я сам много раз видел.
— Но кто же ее мог взять?
— Ее поклонники. Лида все же была наша звезда! — не без гордости сказал администратор. — Ее так нам не хватает.
— Но кто же наиболее вероятен?
— Наш балетмейстер. Он был от нее без ума. Они часто, чего греха таить, закрывались в ее гримерной.
— Помогите мне его разыскать, — попросил Петраков.
Администратор взглянул на часы и сказал:
— Он на сцене, только что началась репетиция, идемте.
Вопрос Петракова удивил приятного, подтянутого и очень живого человека с сединой на висках.
— Чем может заинтересовать нашего гостя старая сумочка незабвенной Лидочки? — сказал балетмейстер, слегка приплясывая на носках, глядя, как несколько танцовщиц разминаются в центре сцены. — Я не могу останавливать репетицию, чтобы удовлетворить любопытство некого постороннего субъекта осмотром вещицы, которой дорожила актриса. Что тут особенного. У меня тоже есть привязанность к вещам. Они, как часть души.
— И все же, в интересах следствия, я настаиваю.
— В интересах следствия! — воскликнул балетмейстер. — Я полагал — вы из праздного любопытства. Вы надеетесь найти негодяя?
— Конечно. Ваша реликвия может сослужить хорошую службу. Я при вас осмотрю ее, если ничего не обнаружу, верну.
— Это другой разговор. Идемте ко мне в кабинет, — балетмейстер бросился за кулисы со стремительностью стрижа в полете. Он действительно летел, и Борис едва поспевал за ним, не подозревая о том, что в театре вот-вот появятся новые охотники за сумочкой.