удьбе, которую он изучал, любовь и криминал тянулись как два берега одной реки и, вливаясь в озеро, соединяясь в одно целое, породили трагедию неразделенной любви. Она же превратила жизнь других в безысходную драму. В чем виновен тот симпатичный молодой человек, стоящий на снимках рядом с Евгенией? В том, что он был пылко влюблен? В чем его грех, что судьба так жестоко посмеялась над ним и его невестой, столь же жизнерадостной и влюбленной?
— Дети расплачиваются за ошибки и грехи родителей, — тихо промолвил генерал.
Климов пододвинул фотографии, с которых на него смотрели улыбающиеся Евгения в подвенечном платье и симпатичный юноша. Ему было двадцать лет, как и тому человеку, чьи снимки в анфас и профиль навечно вклеены в пожелтевшее уголовное дело. Почти копия. Разница в настроении. У одного оно хмурое, у другого в глазах любовь и счастье. Несомненно, жизнерадостный юноша и этот хмурый уголовник отец и сын. Сергей Петрович это понял еще в квартире у Рябуши, когда впервые увидел снимки Анатолия. Сейчас он подтвердил свою догадку.
Драма человеческих судеб перехлестнулась настолько зловеще, что Климову сделалось не по себе. Он налил в стакан воды из графина и залпом выпил.
«Только бы Петраков разыскал хоть какие-то документы», — подумал Климов. И сейчас же в селекторе услышал взволнованный голос дежурного по управлению:
— Сергей Петрович, Петраков тяжело ранен в грудь. Его доставили к хирургам, идет операция.
— Кто еще знает об этом? — дрогнувшим голосом спросил генерал.
— Двое ребят из вашей бригады и я.
— Никому ни слова об операции. Разыщи оперативников и передай им приказ молчать. По управлению объяви, что Петраков, возможно, убит.
— Есть, но он еще жив.
— Выполняйте. Ко мне группу захвата.
Телефонный звонок вывел Костячного из транса. Игорь вызвал Николая Парфенова, и когда тот вошел, сказал:
— Едем с тобой в компьютерный центр. Расспросишь одного парня, где живет сейчас Евгения Кузнецова. Там решу, как поступать дальше. Но пусть Обмороженный будет готов.
— Кто этот парень, я его знаю? — спросил Николай, когда они ехали на «Мерседесе» по оживленному проспекту города.
— Кузнецов Анатолий, ты его должен узнать в лицо без подсказки, — сказал Костячный и сделал паузу, — по моей физиономии. Я со стороны понаблюдаю.
— Раскидал ты, Игорек, отпрысков, — изумился Николай.
— Заткнись, — зло оборвал верного пса Игорь, — спроси адресок его стариков. Нанесем безобидный визит.
«Зацепило за живое шефа, — думал Николай, — нервничает, не доверяет. Раньше все грязные и мокрые дела на меня свешивал. Тут сам. Я то вижу, почему? Актриса Савинова давно не загадка. Евгения — тоже. Слишком уж похожи. Она и Савинова. Я тогда голову ломал. Выходит и парень, к которому едем — его сын? Ну, дела! Как в страшном сне. Надо бы когти рвать. Но разве живым отпустит. Слишком много знаю. Выход один — шлепнуть самого, тогда рвать когти. Пожил. Но к этому надо подготовиться: его голыми руками не возьмешь. Тянуть долго — менты заметут, не успею. Савинова для него стала тем айсбергом, на который напоролся „Титаник“».
С такими невеселыми мыслями Николай подрулил к зданию, где находился компьютерный центр. Он бывал в нем. Несколько огромных залов, где можно приобрести любой компьютер, научиться на нем работать, обслуживать, получать программы.
Николай первым прошел в учебный зал и почти сразу же увидел того, кто ему нужен. Парень стоял перед немногочисленной аудиторией и что-то объяснял, высвечивая на мониторе какие-то таблицы. Затем он прошелся по рядам.
Николай оглянулся на Игоря. Он стоял у двери, опершись на косяк, в позе страдающего человека. Николай прошел к парню уверенно, ошибиться было невозможно: слишком разительное сходство с Костячным.
— Вы Анатолий Кузнецов?
— Я вас слушаю, — сказал он голосом Костячного.
— Я — член благотворительного фонда, — Николай вытащил визитную карточку, вертя ею, продолжил: — Фонд оказывает единовременную помощь пенсионерам. У вас родители, мы знаем, на пенсии. Нам бы выдать им небольшую сумму. Вы можете ее получить. Это немного, на двоих шесть минимальных окладов. Вот ведомость, но, расписываясь в получении, оставьте их адреса для отчета.
— А не лучше ли вам проехать и самим выдать? — попытался отказаться Анатолий, и Николаю показалось, что говорит Игорь.
— С удовольствием бы, но у нас тысячи пенсионеров. Вручение денег их сыну — разве не все равно.
— Как будет угодно, — Анатолий взял ведомость, расписался в получении против фамилий, не обращая внимания, стоят там инициалы или нет, приписал адрес, взял деньги. — Спасибо.
— Прощайте, вы мне сберегли час времени, — с этими словами Николай направился к Игорю, который пристально наблюдал за процедурой.
— Он здорово на тебя похож, такой же голос, стать, глаза, нос, — сказал Николай. — Вылитый Костячный младший.
— Ты взял адрес?
— Да.
— Едем. Послушаем, что скажут его старики.
— Думаю, они ни за что не скажут правду.
— Заткнись! Я заставлю.
— Как знаешь, если тебе не нужен собеседник в этом вопросе, я умываю руки.
— Ты должен понять мое состояние, Николай, — с горечью сказал Игорь.
— Мы совершили непростительную ошибку с Савиновой.
— Терпеть ее шантаж? Она была непредсказуема. Нам просто надо довести дело до конца. Кузнецовых не трогаем, мы их просто купим. Кто пожелает своему сыну несчастья? Они будут молчать. Но мне нужна правда. Когда глаз не видит — сердце не болит. А теперь?
— Согласен.
— Мы возьмем Анатолия к себе.
— Вряд ли он согласится. Парень — ведущий специалист. Он написал и издал книгу для пользователя компьютера. Вот она, посмотри. Вчера купил. — Николай вынул из бардачка книжку объемом в сто страниц и подал Игорю.
— Я не сомневался в том, что он способен, — заулыбался Костячный, рассматривая красочное издание. — Он талантлив. В такие годы просто профессорские знания!
Афганец молчал. Ощущение дискомфорта в создавшемся положении усиливалось. Особенно после убийства детектива. Подобное он испытывал, когда в составе сильного отряда участвовал в полковой операции по уничтожению душманов, которые засели в ущелье и контролировали дорогу. Разведка доносила о их сосредоточении в квадрате А. До него вела извилистая горная дорога. Уверенность в своей силе, среди громоздящихся с обеих сторон скал, рассеивалась: не знаешь, что тебя ждет за каждой извилиной дороги — засада и смерть, или жизнь? И хотя они ждали боя, начался он внезапно, на невыгодном для отряда участке. Пуля снайпера пробила Николаю голень. Прапорщик полгода лечил ногу в госпитале, но хромота осталась, и его списали. С годами хромота почти исчезла, но тогда она оказалась решающей в его судьбе.
Сейчас афганец затылком ощущал наведенную на него следственную винтовку, убойная сила которой дальше снайперской. Впервые дискомфорт он почувствовал, когда ему донесли о том, что делом Савиновой заинтересовалась московская бригада, которую возглавляет генерал Климов. Николай слышал о его хватке, знал, что начинал он свою карьеру в Красноярске. Год или два возглавлял управление, затем отвалил в столицу. И вот здесь прижимает к ногтю новорусскую уголовную вошь. Скоро доберется до нашей фирмы. С Костячного спесь слетела недавно, когда свой человек донес, что сотрудницу его фирмы арестовали, как детоубийцу. Николай прекрасно знал о связи шефа с Евгенией Кузнецовой.
Поступила новая информация: Евгения освобождена под расписку о невыезде и находится у родителей. Шеф приказал быть наготове Обмороженному. Это по душу Евгении. Николай кожей чувствует опасность. Лучше бы оставить несчастную семью в покое. Но как скажешь об этом шефу.
— Я принял решение, — неожиданно сказал Костячный, прерывая мысли Николая, подражая голосом и жестами, одному из самых одиозных и кровавых диктаторов двадцатого столетия. — Покупаем молчание Кузнецовых, затем едем к Евгении, и Обморозок заставит ее замолчать.
«Это конец, — подумал Николай. — Как Обмороженный „заставит“, ему ясно. Будет три трупа».
— Может, нам не стоит вмешиваться, — боясь за свою шкуру, попытался возразить афганец. — Обморозок и сам справится.
— Мне надо кое-что выяснить. Это личное, ты понял, ублюдок? — сорвался на крик Костячный.
— Понял, но эта крутизна никуда не годится, шеф.
— Заткнись или я выбью тебе мозги!
— Заткнулся, — весело ответил афганец, — и получил удар в челюсть. Машина вильнула, едва не зацепив соседа.
— Ишь ты, вздумал отвалить, вызывай Кира по адресу.
— Гнев не лучший советчик, шеф, — он свернул под арку дома. — Мы уже приехали. Давай сольем накипь и спокойно доварим кашу.
— Я принял решение, — непреклонно, но более спокойно ответил Костячный. — Она будет жить, если выясним, что обо мне уже что-то известно ментам: зачем следить. Пока мне вопросов никто не задавал, а чтобы в дальнейшем их не последовало — она должна замолчать.
Возражать бесполезно, хотя ясно, что шила в мешке не утаишь: вся бухгалтерия шушукалась об отношениях шефа и Евгении, а наушница Николая сообщила ему о завязавшемся романе едва ли ни на второй день. Похоже, по описанию Вероники, инспектор-налоговик ни кто иной, как детектив, которого он сегодня замочил. Если сказать о предположении Игорю сейчас, точно, расколет башку за умолчание информации. Лучше повременить.
Они вышли из машины, припарковав ее во дворе дома. Николай, отыскав взглядом подъезд, уверенно направился к нему. Поднялись на лифте на шестой этаж, подошли к двери. Николай нажал на кнопку звонка, и почти сразу же ответили, что не понравилось.
— Кто там? — послышался вопрос голосом скворчонка из Простоквашино.
— Благотворительный фонд при администрации губернатора по выдаче единовременных денежных пособий, — уверенно ответил Николай. — Пенсионеры Кузнецовы здесь живут?
— Да.
— В таком случае получите по три минимальных оклада деньгами. — Николай знал, что это сработает безотказно.