«Пронесло, — думает он удовлетворенно, его карман приятно утяжеляют две пачки, которые он переложил из саквояжа в качестве оплаты за выполненное поручение. — Сейчас рвану в кабак и оторвусь по черному». Настроение — лучше некуда. Водитель пересек площадь, предвкушая предстоящий балдеж в ресторане, подошел к своему «Форду» и стал открывать дверь, как двое мужиков, что копошились у стоящей рядом машины, вскочили и, заломив ему руки, запихали к себе в салон.
— Э-э, мужики, вы что ошизели? Какого черта? — заорал тот.
— А вот сейчас проверим твои карманы, если они пустые — отпустим.
В карманах оказалось по пачке долларов.
— Ого! Откуда они у тебя? — лукаво спросил один из напавших. — Сдается мне, что знакомые пачки. Посмотри-ка, кореш, совпадают ли номера?
Кореш вынул из кармана лист со списком номеров и сравнил несколько с теми, что в пачках.
— Совпадают, брат, совпадают. Наши. Откуда они у тебя? — обратился кореш к задержанному. Тот угрюмо молчал. — Не хочешь рассказывать, тогда поехали к нам, будем выяснять.
Человек в пенсне пересек твердым шагом все залы вокзала и направился к пригородным кассам, встал в очередь за билетом. Впереди десяток молодых людей…
«Сейчас куплю билет, спокойно сяду на электричку и укачу на дачу, спрячу понадежнее доллары до спокойных времен и выйду из игры. Хватит. Кудрина обложили, могут и меня. Шеф, мужик умный, ему окончательный провал не нужен. Убрать может, так и я его могу убрать. Вот спрячу валюту, возьму отпуск и поохочусь за ним. В Питере много всяких трагедий случается. Переживет и эту».
Он взял билет и направился на посадку и тут столкнулся с полковником Ясеневым. Он загородил дорогу, как глыба, по бокам его стояли двое крепких незнакомцев.
— На дачу собрался, Аркадий Михайлович, а что ж не на «Волге»?
— Так надежнее, полковник, — побледнев, сказал человек в пенсне, видя, как двое крепких молодцов в мгновение ока оказались слева и справа от него, а один из них ухватил пальцы сжимающие ручку саквояжа, который едва не выпал у него из руки.
— Спокойно, приятель, ты арестован, — прохрипел ему на ухо один из молодцов.
— Проводите эту гниду в воронок, там поговорим, — Ясенев брезгливо плюнул под ноги своего заместителя, резко повернулся и пошел к стоящей неподалеку милицейской машине. Следом за ним вели сюда же человека в пенсне.
— Я до последнего мгновения не верил, что ты продался, Акимов, — говорил Ясенев несколько возбужденно. — Ты занимаешь высокую должность, у тебя три звезды на погонах, но жадность тебя сгубила. Неужели шелест долларов для тебя настолько приятен, что ты променял на него достоинство русского офицера? Впрочем, к чему эта мораль и попытка понять твои действия? Поздно и безнадежно. Сейчас ты расскажешь все о своей преступной организации, а там я решу как с тобой поступить.
— Ты мне даешь шанс? — воспрянул духом Акимов.
— Да, я тебе дам шанс избежать позора, но сначала скажи, кто твой шеф? Кудрин?
— Нет, он руководил операцией только здесь. Шеф в Питере. Вам его не достать. Если бы вы меня не взяли, я бы его устранил.
— Почему?
— Чтобы он не устранил меня.
— Ясно, два зверя в одной клетке. Его имя, адрес?
Акимов назвал, а полковник присвистнул.
— Видишь, какой человек, — с надеждой в голосе сказал Акимов, — дай мне шанс, и я устраню его, это будет моей реабилитацией.
— Но нас больше интересуют наши дела, нежели питерские. Адреса, фамилии бандитов вашей организации.
— Я имел дело только с Кудриным.
— Как же Подшивалов?
— Подшивалов был толковым исполнителем, я знал о нем, он обо мне — нет.
— Чьих рук дело пожар на Спартаковской? Чей труп оказался в доме?
— Наследил Подшивалов, он идиот, запаниковал с арестом Кудрина, стал заметать следы, сначала убил своего водителя, затем привязал труп к кровати и сжег особняк.
— Ты знаешь, на чем прокололся?
— Нет.
— Тебя вычислил генерал Климов, а засветился ты на рапорте Петракова. Свою причастность к бандитам подтвердил, когда нам стало известно о новой отстойной базе из климовской депеши. О ней знали только ты и я. Словом, доказательств твоей вины хватает. Валюта, которая у тебя в саквояже, вся переписана. Кто еще знал о пароле?
— Кудрин.
Полковник Ясенев некоторое время молчал, затем, как бы решившись на что-то важное и ответственное, низким голосом сказал:
— Человека, продавшего совесть, можно сравнить разве что с профессиональным убийцей, потому что у последнего ее никогда не было. Ты весь в дерьме, Акимов, был бы рядовой офицер, я бы не стал ломать голову. Но ты подрываешь честь руководства, и я даю тебе шанс уйти из жизни не с помощью бандитского ножа в зоне или на пересылке. Оформите все бумаги и отведите эту гниду в его машину, оставьте один патрон в его пистолете, проконтролируйте. Это все, что я могу для тебя сделать. Полковник Ясенев вышел из машины, пересел в свою «Волгу» и водитель дал газ.
XX
Валентина Александровна измаялась за дорогу, хотя до Ростова добралась за сутки. Терзала неизвестность и то зачеркнутое слово, которое она не могла прочесть в телефонограмме. Она догадывалась, что оно не хорошее, тяжелое. Да, тяжелое состояние. От нее скрывали правду, чтобы не сразить наповал. Она понимала намерение, но не соглашалась. Лучше уж, знать все сначала, чем лишаться сознания потом.
Она ужаснулась от обилия солдат в госпитале и солдатских матерей, офицерских жен, разыскивающих своих сыновей и мужей. Дома, слушая каждый вечер по всем каналам вести из Чечни, которые стали для нее главными программами, зная обстановку не хуже самого маршала Сергеева, она все равно до конца не представляла того ужаса войны, который господствовал на самом деле на степных и горных просторах воюющей Чечни. И только здесь, насмотревшись на покалеченных, окровавленных молодых людей, у которых до конца еще не обсохло на губах материнское молоко, она ясно увидела ту пропасть, в какую падали все эти молодые люди, и она вместе с ними, видела тех, кто толкал их в эту пропасть ужаса и смерти. Она увидела этих людей, красиво говорящих перед микрофонами, провозглашающих священное дело по защите целостности России, ее могущества и авторитета. Это правители, олигархи, думцы, не потерявшие на себе ни волоска, но наживающие политический капитал; это журналисты, идущие под пули с целью добыть, нет, не истину, а ловкий, душещипательный материал, и тем прославиться, сделать себе карьеру — все они с усердием пихают на край пропасти ее, мать, ее сына, тысячи таких же окровавленных бедолаг, отгороженных от мирной жизни частоколом лживых микрофонов. Она до глубины души возненавидела всех причастных людей к ее несчастью, даже свою страну, живя в которой видит больше горя, чем радости, второй раз теряя самое дорогое, — жизнь ее единственного сына. И первыми в этой шеренге людей стояли первые лица государства, расточающие словесную заботу о своем народе; словесное сочувствие всегда легковесно, его может высказать и злой человек, но есть ли сопереживание, поступки, позволяющие оценить доброту. Как бы она посмотрела им в глаза, как бы обварила их своим укором и гневом. Но что для них ее укор, находящихся за броней тщеславия и величия, берущих власть и одновременно теряющих доброту!? Рожденным управлять, им не дано сострадание, а величие, замешанное на крови, всегда дурно пахнет. Трупный запах уж давно распространился по России и душит людей.
Валентина еще больше пришла в смятение, когда, наконец, разыскала палату с тяжело ранеными офицерами и увидела своего сына под белыми простынями с лицом восковой желтизны, впалыми черными глазами, вбежала к нему и упала на колени, уткнувшись лицом в его бок, глуша свои рыдания скомканной простынею.
— Сынок, я тебя нашла! Здравствуй! — подняла она голову.
— Мама, милая, сядь на кровать, встань, ради Бога, — он пытался поймать ее руку, и когда это сделать удалось, притянул ее к себе, поцеловал в дрожащие губы. — Успокойся, все хорошо, все нормально.
— Нет нехорошо, посмотри, какое у тебя восковое лицо!
— Ну что ты, мама, это от тоски по родному человеку, теперь я больше никому не нужен, как только тебе.
— Что ты такое говоришь, сынок, разве ты потерял любовь на этой проклятой войне?
— Нет, мама, любовь я не потерял, я потерял ногу, кому я такой нужен?
— А Евгения? Я была тогда неправа, и если бы не мое глупое упорство, ты не оказался бы на этой койке! — мать в отчаянии сжала кулачки.
— Мама, не казни себя, я сам решил ехать на войну. Теперь я калека, этим все сказано. Но давай забудем о потере, угости меня своими шанежками, я так мечтал их поесть.
— Сынок, но я так торопилась и не успела их напечь. Но я напеку здесь, угощу всех.
— Я часто вспоминаю, как Евгения настряпала мне пирожков и принесла в больницу.
Мать глядела на сына и видела неописуемую тоску, угнездившуюся в его глазах. Тоска безнадежности и холода, даже появление матери не смягчило ее жестокость. Это больше всего напугало Валентину Александровну, и страх за жизнь сына с новой силой пополз к ее сердцу.
— Сынок, может быть, ты голоден? Выпей хотя бы соку, есть виноградный и яблочный, — она достала из сумки коробку, кружку и стала наливать сок. — Выпей, приободрись, не пугай свою маму отрешенностью от жизни. Я, пожалуй, пойду и дам телеграмму Евгении с просьбой приехать. Деньги у меня есть. Я получила командировочные, директор завода не поскупился, и перешлю ей на дорогу. Нет-нет, я это сделаю. Я вижу, ты этого хочешь. Пей сок, вот так и не задерживай больше меня. Почта есть при госпитале, я обернусь быстро, — сказала мама и поспешила на выход.
В этот же день Валентина Александровна встретилась с лечащим врачом и высказала тревогу за состояние сына.
— В его глазах холод и тоска, его душа плачет, — говорила Валентина Александровна.
— Согласен, у парня тяжелая депрессия, связанная с потерей ноги. У него есть любимая девушка?
— Да.