— Мама, немедленно покажи мне все, что ты спрятала! — гневно проговорила Евгения. — Это касается Бориса?
— Нет! — в отчаянии воскликнула мать.
— Тогда кого же, вас или меня? Почему ты из этого делаешь тайну? Я всегда нехорошо относилась к нашему бегству из Красноярска. Какую пилюлю преподнес наш родной город на этот раз? Я хочу знать. Но что бы там ни было, я не откажусь от своей поездки к Борису, ему нужна моя помощь, ему нужна я! Я! Так что изволь выложить все на стол.
— Женечка, может, не надо? — нерешительно протестовала мать. — Это все так ужасно, это касается тебя и нас всех. Поверь мне.
— Тем более! Я пережила такие жуткие часы и дни, и не хочу, чтобы неизвестность тащилась за мной, висела дамокловым мечом, который все равно когда-нибудь сорвется. Пусть уж лучше сейчас, в эти решительные минуты, когда я бросилась на спасение жизни Бориса, потому что тоска его убьет, а любовь спасет. Ты понимаешь, мама — только любовь спасет человека в таком положении! Она, кстати, как воздух нужна и мне! Так что изволь, мама. — Евгения сотрясла Наталию Михайловну за плечи, и из-под платья выпал лист. — Ну вот, за тебя это сделало Провидение. — Евгения нагнулась, подняла лист и прочла заголовок газетной статьи:
«Покойная актриса Савинова не оставляет в покое гангстеров. Пуля Парфенова обрывает жизнь Костячного, но спасает намеченные шефом жертвы».
Евгения прошла в комнату опустилась на диван. Пепел прошлого осыпает ей дорогу в будущее. Плачь ее младенцев донесся из-под земли. Евгения жадно впилась глазами в строчки, бледнея с каждой секундой.
— Женя, я не знаю содержание, но там что-то ужасное, прошу тебя не читай! — взмолилась мать. — Ради всего святого, пожалуйста, не читай!
Но Евгения продолжала затуманенным взглядом бежать по строчкам, и когда дошла до того места, где говорилось, что она и Анатолий — кровные дети Савиновой и Костячного, фамилии эти заискрились, взорвались, ударяя девушку в самое сердце, она вскрикнула и потеряла сознание. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился Рябуша.
— Наташа, что происходит с Женей? — тревожно спросил он, бросаясь к дочери и, увидев в ее руках зловещую газетную вырезку, панически закричал: — Как она попала ей в руки! Это же равносильно гибели!
Отец вырвал из рук бесчувственной дочери газету, в клочья изорвал ее, затем принялся приводить несчастную в чувство.
— Убери немедленно все и сожги! — кричал он жене, которая остолбенела посередине комнаты, но, услышав приказ мужа, бросилась его исполнять. — Женя, Женечка, с тобой твой папа. — Он побежал в кухню набрал в кружку воды, вернулся и брызнул в лицо дочери. Она открыла глаза.
— Папа, это правда?
— Что, правда?
— Информация в газете: я и Анатолий кровные?
— Женя, я ничего не хочу объяснять, кроме того, что ты моя и мамина дочь. Ты же множество раз видела фотографию, как мама кормит тебя грудью.
— Да, это неоспоримый факт, но газета? В ней такое написано! А я пыталась в своей неполноценности обвинить вас! — глаза ее пылали не то гневом, не то безумием.
— Женя, девочка моя, нет и не было никакой газеты! — в отчаянии воскликнул отец.
— Газета была, папа, я только что держала ее в руках, до твоего прихода. Но если там вранье, то я по-прежнему считаю себя неполноценной, если правда, я могу обрести счастье с Борисом! Ты это-то понимаешь?! Вдумайся, папа, в мои слова. Борис Петраков тяжело ранен и нуждается в моей помощи. И не только — в моей любви! Вот телеграмма от него и его мамы. Я поеду к нему, он умрет от тоски, я это знаю. Но я поеду, я поеду и спасу его! И как хорошо, что я полноценный человек, ты представляешь мою радость!? Я полноценный человек! Все мои несчастья от родственного кровосмешения! Мне нечего бояться Бориса, он будет мой, он будет мой! Он мне говорил: любовь спасет мир, я ему скажу: любовь спасет жизнь! Он нуждается в моей любви! Как в солнечном свете, как в воздухе, как в глотке студеной воды! — Евгения говорила торопливо, боясь, что ее прервут, и она не выскажет до конца свои мысли и намерения. Рябуша взял телеграфный бланк и прочел его, внимательно слушая дочь. — Ты понял, папа, он ждет меня, мама боится отпускать меня одну, но мы решили ехать вместе, если ты согласен. Ты же согласен, папочка? — Евгения ласково посмотрела ему в глаза.
— Женя, я готов ради твоего счастья на все, готов ехать вместе с вами.
— Всем ехать не скромно, папа, ты приедешь на нашу свадьбу, если Борис сделает мне предложение. Мы поедем с мамой. Ну что ты стоишь, мама, собирайся, пожалуйста! — Евгения нервно указала ей на шифоньер, где находились вещи, и мама нерешительно направилась в указанном направлении со слезами на глазах, подозревая, что с ее дочерью не все в порядке. Жене надо дать успокоительное, снотворное, или еще что-нибудь такое, что может снять стресс, успокоит ее взбудораженные нервы и охладит разгоряченное воображение. Но она не решалась противиться желанию дочери, а только сказала:
— Папа, ты бы принес Женечке воды с феназепамом и реланиумом, она излишне возбуждена, а я буду собираться в дорогу.
Отец понял намерения мамы, его тоже беспокоило экзальтированное состояние дочери, что могло отрицательно отразиться на ее психике. Он согласился с предложением жены, направился на кухню за аптечкой, поддерживая разговор.
— Женя, я думаю, вам надо лететь через Москву. Раньше, я знаю, были рейсы в Крым с посадкой в Ростове. Был и прямой до Ростова. Сейчас трудно сказать.
— Я тоже так думаю, но давай выясним, может быть, есть и прямой? Мне надо быстрее попасть к Борису. Я чувствую его тоску, я видела его во сне, ему нужна моя любовь, в которой он сомневался. Но он сомневался напрасно. Я приеду, и у него откроется второе дыхание, моя любовь для него станет эликсиром жизни! Как только мы возьмем билеты на самолет, сразу же дадим ему телеграмму, он ждет! — торопливо продолжала Евгения.
Отец подошел к ней со стаканом воды.
— Женя, выпей, пожалуйста, успокоительное, ты не в меру возбуждена.
— Ничего не надо, это проснулась спящая любовь к Борису, она бурлит во мне, и как гейзер вырывается наружу, а ты хочешь ее успокоить снотворным. Нет уж, папочка, вот соберусь в дорогу, тогда выпью. — Евгения отстранила стакан. — Ты лучше позаботься о билетах, позвони в справочное.
— Я сейчас схожу к соседям, и все выясню. А вы тут укладывайте вещи в чемоданы. — Рябуша ушел и вернулся минут через десять.
— Есть прямой рейс два раза в неделю. Это самый наилучший вариант. По своим каналам я достану два билета на послезавтра.
— Но это долго, через Москву быстрее.
— Что ты, дочка. Прямой самолет надежнее. В Москве можно застрять на пару дней. И спокойнее: сел дома, вышел в пункте назначения. Я знаю Ростовский госпиталь, я там бывал и расскажу, как вам добраться до него.
— Папа правильно говорит, — поддержала мать.
— Решено, летим прямым. Доставай билеты.
— Если ты себя хорошо чувствуешь, я поеду сейчас же.
— Если ты отложишь, это и будет моей пыткой.
— Все, я еду, вот только выпью стакан воды. Давайте ваши паспорта, пенсионное удостоверение мамы, ей положена скидка. Кстати, где наши сбережения?
Мама вынула из глубины антресоли пакетик с деньгами и передала мужу.
— Здесь хватит на дорогу, но где взять на проживание? Ах, если бы дали в кредит.
— Мама, у меня тоже кое-что есть. Даже в долларах.
— На первую неделю вам хватит этого, затем я оформлю кредит, я же работающий пенсионер! Деньги, о которых говорится в телеграмме, надо получить и вернуть Валентине Александровне, — сказал отец. — Все, я поехал.
Рябуша скрылся за дверью, а мать с дочерью продолжили сборы.
— Меня теперь, мама, ничто не заботит, как выполнение долга перед Борисом, перед этим святым человеком. Он пронес любовь ко мне через время, и я отвечу ему взаимностью. Это так прекрасно!
— Да, Женя. У нас с папой все было взаимно и глубоко сердечно. Мы прожили с ним душа в душу. Нам не хватает только твоего счастья, и если ты его обретешь с Борисом, мы будем на него молиться. Мы отдадим ему самое дорогое, что у нас есть — тебя.
— Спасибо, мама, за поддержку. Что берем с собой?
На четвертые сутки утром, придя в госпиталь, Валентина Александровна направилась к почтовой этажерке, что стояла в просторном вестибюле, зажатая с двух сторон торговыми лотками вытянутыми вдоль глухой стены, перебрала в ячейке на букву «П» письма и телеграммы, надеясь на ответ Евгении. Его не было.
Первое, что спросил после приветствия мамы Борис, это о почте, и, услышав отрицательный ответ, посерел лицом, словно на него стряхнули тяжелую гранитную пыль.
— Боря, прошло очень мало времени. Собраться и приехать сюда не просто, — пыталась смягчить молчание Евгении мама, будто вопрос поездки решен в их пользу. — Надо набраться терпения. Давай примем утренний туалет, умоемся и позавтракаем. Я в заводской столовой напекла утречком пирожков, правда, тесто немного перекисло, магазинное. А так ничего получились, начинка из яблочного повидла, творога и картошки.
Валентина Александровна ухаживала не только за своим сыном. Она протирала лицо влажным полотенцем всем четверым тяжело раненым офицерам, которые были еще прикованы к кровати. Часто появлялся Бакшин, количество бинтов на голове у него уменьшилось, и Василий был доволен своими болячками, которые заживали на нем, как на собаке. Он помогал раненым справлять нужду, вот и сейчас в руках у него были пустые судна.
— Доброе утро, Валентина Александровна, — сказал он, широко улыбаясь, — мы тут с мужиками кое-что уже проделали, теперь умоем их и за завтрак.
— Доброе, Василий, — ответила Валентина, — что бы они без тебя делали? У меня пирожки в сумке, больше двух десятков. Сегодня утречком напекла. Боря их так любит.
— Еще бы, горяченькие?
— Да, я завернула их, чтоб не так остыли.
Вдвоем они быстро умыли раненых, и мама раскрыла сумку: оттуда пахнуло домашней кухней. Кроме пирожков в сумке стоял большой китайский термос со свежезаваренным травяным чаем, и вскоре аромат его разлился по палате. Борис мертвенным взглядом следил за приготовлением завтрака и, щадя маму, через силу съел два пирожка, Василий — четыре, по три — остальные, хваля Валентину Александровну за стряпню.