— Четыре года назад я сбил автомашиной выскочившего на проезжую часть подростка. Мальчик остался жив, но покалечился. Суд признал меня невиновным, правда, принимая во внимание мою состоятельность, обязал выплатить компенсацию за лечение, что и было сделано.
— Кошельков с решением суда не согласился, передал на пересуд. Это дальнейшая нервотрепка, — добавила жена.
Николай Илюшин раздраженно налил себе рюмку водки, выпил.
— Через адвоката я попытался вразумить отца мальчика, и чтобы он больше нас не дергал, добровольно стал выплачивать хорошее денежное пособие. Обещал до его совершеннолетия. И выполнил.
— Кошельков от пособия не отказался, продолжал судиться со злой остервенелостью, но все безрезультатно, — со слезами на глазах, дополнила мужа Леля. — Он не скрывал к нам ненависти, желал нашему Вите такую же участь, что и его Андрею, хотя на наши средства ортопеды почти устранили мальчику хромоту обеих ног.
— Наш сын был в курсе событий, часто навешал Андрея в клинике, дома, на даче. Они были ровесниками, между ними завязалась дружба. Кошельков, видимо, осознал свое неверное отношение к нам, особенно к Вите, стал приветствовать дружбу мальчишек. Даже став студентом, Витя часто бывал у Кошельковых на даче, где, по словам сына, инженер создал настоящий научно-испытательный цех.
— Вы были против этой дружбы?
— Нельзя сказать, что бы против, но не одобряли, — холодно ответил Илюшин. — Я могу быть жестким в бизнесе, он сюсюканья не любит, но всегда по-доброму относился к пацанам. Это же тесто: можно вылепить любую фигуру, я стремился к доброте. Но я не видел этого со стороны Кошелькова.
— Отец даже запрещал мальчишкам общаться. Но где там, сын считал своим долгом дружбу с пострадавшим, скрашивая своим присутствием досуг калеки. Потом его потянуло к железякам Кошелькова. Тот вел там какие-то испытания. — Хозяйка явно показывала сожаление, что не может точно сказать, чем занимается злой и черствый Кошельков, чем мог заинтересовать студента политехнического института, что тот пропадал с другом на сомнительной даче?
— Он что, изобретатель?
— Вроде того.
— Любопытно взглянуть.
— Могу организовать экскурсию, — энергично предложил Илюшин.
— Нет-нет, — торопливо отказался Борис от услуги, — если понадобится, я сам навещу его. Вам не стоит ничего предпринимать. Дайте адрес дачи Кошелькова. Хорошо. Теперь я не откажусь от горячительного.
Что он мог обнаружить на даче, Борис не представлял. Подпольное производство наркотиков? Но Виктор Илюшин не был замечен в употреблении наркотиков. Любопытство могло вызвать у студента-технаря какие-нибудь инженерные испытания, в которых Петраков ничего не понимал. Словом, пока ничего не ясно. Чтобы как-то приоткрыть шторку, Борис поехал взглянуть на дачу, копнуть поглубже в загадочном цехе. Он рисковал быть замеченным: в зимнее безлюдье каждый человек, появляющийся в дачном поселке, приметен. Сторож мимо глаз не пропустит, потому Борис не торопился, ждал вечера. Пасмурный февральский день отряхивал на землю с туч хлопья снега, и они ложились на землю мягко и бесшумно, обновляя дорожки, а сыщик не хотел быть замеченным.
Сумерки быстро сгущались, Петраков перемахнул высокую калитку и увидел перед собой длинное строение, похожее на приземистый барак, весь участок был обнесен глухим тесовым забором. Борис осмотрелся. Никого, тихо. Скользнул к широкой входной двери барака, запертую на внутренний замок. Повозившись, с трудом отпер его и, освещая фонарем пол, прошел в помещение, которое было заставлено стеллажами, какими-то приборами, станками. Пахло мазутом и еще чем-то неизвестным, приторным, как в застоявшихся госпитальных покоях, где много людей, бинтов, крови и долго немытых тел.
«Действительно какая-то мастерская», — подумал Борис и посетовал, что темнота не даст свободно осмотреть все завалы железа и непонятного ему оборудования. Вырывая из темноты лучом фонаря часть помещения, Борис приблизился к огромному верстаку, на котором стояли вакуумные насосы. Борис определил их назначение точно. Он внимательно стал изучать оборудование, насколько позволял луч фонаря. Вот он продвинул лучик по массе насоса, скользнул дальше и обнаружил бирку, на ней значилось: геттер испарительный.
«Любопытное название, — отметил Петраков, продолжая изучать завалы на верстаке, и тут же наткнулся на замазученную брошюру. На обложке он прочитал: — Ю. Бандажевский. „Очерки радиационной патологии“»[1].
Борис осторожно, едва прикасаясь пальцами, раскрыл брошюру, высвечивая фонариком страницы, глаза жадно побежали по строчкам вызывающие интерес и нетерпение. «Черт побери, кто такой Бандажевский? Можно ли ему верить? Где издана брошюра? Гомельский медицинский институт? Мизерно маленький тираж! — посыпались безответные вопросы и восклицания. — Если это не бред шизофреника, то почему об этом кошмаре молчит пресса? Почему молчат ученые? Ошибаешься, их голоса раздаются на научных конференциях, симпозиумах, они предупреждают о грозящей катастрофе! Но их почти не слышат правительства!»
Выхватив несколько фактов и цифр из текста, Борис долго и отупело смотрел в темноту, не веря написанному, потом сказал себе:
— Но какое отношение имеет радиационная патология к парню, выросшему в Москве и совершенно здоровому? Надо взять брошюру и изучить ее в спокойной обстановке.
Успокоившись от принятого решения, Петраков продолжил осмотр помещения. Рядом стоял несгораемый сейф. Что в нем сокрыто? На сейфе многоячеечный кодовый замок. Увы, отомкнуть такой не по силам. Сожалея о недоступном сейфе, Петраков отыскал в верстаке ножовку по металлу, и в помещении раздались характерные пилящие звуки.
Шел обеденный час, Евгения, одетая в свой любимый брючный костюм, в котором приехала к Борису в госпиталь, оторвалась от компьютера, встала, чтобы предложить мужу горячий чай и бутерброды, но почувствовала какое-то движение внизу живота. Она негромко ойкнула, и осознанно встревожилась за свой плод, о котором не думала лишь во сне. Борис отодвинул от себя томик медицинской энциклопедии, вскочил.
— Ты почувствовала боль? — он подхватил жену под локоть, заглядывая ей в глаза. — Может, тебе прилечь?
— Не стоит, пройдет. Но что-то во мне происходит. Ты обещал показать меня выдающемуся гинекологу.
— Сегодня уже поздно, а вот назавтра — давай выясним, на который час он назначит прием, — Борис взял сотовый телефон и набрал номер. Никто не отвечал.
— Что-то я не верю никаким светилам, — раздражаясь на затянувшийся ответ, сказала Евгения, нетерпеливо прохаживаясь по офису, разминаясь от долгого сидения за компьютером.
— Видимо, обедают. Дозвонимся чуть позднее, — заботливо ответил Борис. — Только ты, пожалуйста, не волнуйся. Кстати, завтра у меня аудиенция с Сергеем Петровичем, он прошлый раз интересовался твоим самочувствием. Я поражаюсь его чуткости. Минут пять расспрашивал о тебе.
— Не спроста это он, — сделала заключение Евгения.
— С чего ты взяла? Нормальное человеческое внимание, он же тебя знает. Идем на кухню, пора и нам обедать.
Борис осторожно повел жену на кухню, где прибавились небольшой холодильник и мини-электроплита. Набрав в электрочайник воды, Борис включил его в розетку, а Евгения тяжело опустилась на стул. Ее знобило и кружилась голова.
— Что бы ты поела, милая? — участливо спросил Борис. — Может, выпьешь виноградного сока. Я сегодня прихватил пару упаковок.
— Пожалуй, выпью, — согласилась Евгения, и пока Борис доставал сок из холодильника, спросила: — Сергея Петровича интересовало исключительно мое самочувствие или как я освоилась с новой работой?
— И то и другое, но, пожалуй, больше самочувствие.
— Ты сказал о беременности?
— Нет, зачем преждевременно посвящать его в такие интимные дела?
— Тогда странно, с чего бы?
— Женя, но он хорошо знает, какая у тебя на душе травма, интересуется: зарубцевалась ли, или еще кровоточит? Время, действительно, прошло не так много.
— Он осуждает меня за легкомыслие. Не так ли?
— Глупости говоришь, моя дорогая женушка. Он хорошо знает твою роль в моей судьбе. Пей сок, а я займусь беконом. Ты же его любишь.
— Возьми меня завтра с собой на встречу с Сергеем Петровичем, я хочу задать ему один вопрос.
— Ты не хочешь его обсудить со мной? — удивился Борис, понижая голос.
— Тебе не стоит обижаться.
— Милая Женечка, я не обижаюсь, тем более твердо знаю, что из обиды трудно извлечь какой-то толк. Скорее, я огорчаюсь за твое расстроенное самочувствие. Вот и кипяточек поспел, пока заваривается чай, звякну-ка я еще. — Борис набрал номер. И ему ответили.
— Это Петраков Борис, протеже генерала Климова, Юрий Александрович согласен принять мою жену в любое время, завтра можно?
— Посмотрим, я вношу вас в список пациентов, если не вычеркнет, то я сообщу сегодня после шестнадцати часов. Вас это устраивает? — услышал он ответ.
— Вполне, — удовлетворенно сказал Борис, и, убрав телефон, проинформировал жену. — Записали на завтра, позвонят с уточнениями после шестнадцати часов. Вот что значит частная практика.
— Он тебе чем-то обязан?
— Не мне, Сергею Петровичу.
— Странно. Генерал — ясновидящий.
— Думаю, Климов наделен этим божественным даром, но в данном случае он, как своим близким людям, рекомендует толкового специалиста. Что ж тут странного, моя милая? — Борис налил чай в чашки, подал жене ломтик хлеба с беконом. — Приятного аппетита, Женя. Не хмурь свои голубые полтинники, которые я так люблю, что готов съесть за чаем.
Евгения кисло улыбнулась мужу, взяла хлеб и принялась сосредоточенно жевать, силясь прогнать нарастающую тревогу за свою беременность, которую она, откровенно говоря, не ощущала, за исключением прервавшегося цикла очищения женского организма. Борису подавленность жены не нравилась.
Сергей Петрович вскинул брови, когда Борис Петраков протянул ему брошюру Бандажевского. Именно ту, которую хотел прочесть, когда узнал об ученом и решил привлечь к делу Петракова. Очерки Бандажевского он, к сожалению, не читал, знал лишь их суть, но не сомневался в достоверности выводов ученого и принял их к сведению, отложив в уголок памяти. Столкнувшись с протестами родителей против захлестнувшего их детей инфаркта миокарда, многочисленных заявлений провести расследование гибели от подозрительных сердечных приступов сыновей и дочерей; доносящихся воплей молодых мамаш из роддомов по случаю рождения детей с генетическими отклонениями: расщелин, аномалий костей, шестипалых, нередко с отсутствием головного мозга — анэнцефалии, неразвитыми конечностями, и опять же требований провести расследование причин, он тогда вспомнил Евгению Кузнецову, которая, к сожалению, очаровала его любимца и вышла за него замуж. Если откровенно, в душе не одобрял этот союз. Беря в руки брошюру, генерал подумал: