Большинство лжеучителей, сбивающих людей с прямого пути, на самом деле сами являются неспособными, нерадивыми или невнимательными «учениками в школе Бога». О проблемах таких лженаставников и их последователей повествуется в этом разделе.
Большая чалма
В данной притче под видом судьи выведен проповедник, кичащийся своими познаниями и якобы духовным пониманием религии («большая чалма» символизирует развитый ум), в то время как в действительности «чалма» (т. е. голова) судьи набита обрывками бессмысленных, бессвязных сведений, заимствованных им у других («клочья»). Обманутый в своих надеждах, духовно обобранный последователь этого «хитреца лицемерного» представлен в образе вора. Ведь попытка «присвоить» себе чужие знания, чтобы потом корыстно воспользоваться ими («я думал, что мне обеспечен обед»), – сродни воровству.
Д. Щ.
***
В наше время особенно распространенным стал такой подход к знаниям, который описан в данной притче под видом «большой чалмы», набитой «истлевшей рванью». Голова современного человека напичкана отрывочными знаниями из самых разных областей, которые, во-первых, не складываются в общую картину бытия, помогающую духовному росту; а во-вторых, в большинстве своем, непригодны для практического использования. Человек, приобретший подобные «знания» (порой ценой немалых усилий), в конце концов может оказаться совершенно не готовым к жизненным испытаниям – или же «потерянным», лишенным духовных ориентиров. Винить такой человек станет, конечно же, своих горе-наставников, «вооруживших» его той самой «большой чалмой», какую и сами носили (вор из притчи украл чалму – это служит указанием на усилия ученика уподобиться своему учителю, стать таким же, как он).
М. Х.
Жил некий судья. И казалось ему,
Что должен носить он большую чалму,
Чтоб думали люди: большая чалма —
Воистину признак большого ума!
Чтоб сделать чалму, чтоб расширить ее,
Собрал он обрезки, собрал он тряпье,
И ваты куски, и истлевшую рвань,
И все запихал под красивую ткань.
Снаружи посмотришь – чалма всем чалмам,
И только внутри обнаружишь обман.
А встречный пройдет – обернется назад,
И скажет: «Судья сей и мудр, и богат!»
Раз вышел в чалме наш судья за порог, —
А вор на дороге его подстерег,
Сорвал с головы ту большую чалму —
И дёру! Но крикнул судья наш ему:
«Эй ты, столь проворный и быстрый в ходьбе,
Сперва посмотри, что́ досталось тебе,
Что́ спрятал в чалме я – проверь, поищи,
И если понравится, дальше тащи!»
И вор размотал ту чалму: из нее
Посыпались вата, обрезки, тряпье,
И рвань закружилась, и пыль поднялась,
И клочья упали в дорожную грязь.
Не сразу ворюга опомниться смог:
В руках у него – только ткани кусок!
Топтать эту ткань стал обиженный вор:
«Хитрец лицемерный! Меня ты провел!
Ты сам хуже вора, хоть стар ты и сед:
Я думал, что мне обеспечен обед!»
То слыша, в ответ рассмеялся судья:
«Пустое ты мелешь, неправда твоя —
Для многих других я обманщиком был,
Тебе одному я всю правду открыл!»
Воющий муэдзин
Муэдзин, провозглашающий с минарета призыв к молитве, символизирует проповедника, а голос – внутренние, душевные, качества этого учителя веры. Рассказ подчеркивает, что нередко основное впечатление на ученика оказывает та форма, в которой преподносится поучение («не пел он, а выл»). Свойства души самого наставника обязательно отражаются в его наставлениях, поэтому оскверненность его сердца («вой, содрогающий ночь») может произвести на слушателей воздействие, полностью обратное ожидаемому.
Д. Щ.
Дурной муэдзин в неком городе жил:
Зовя на молитву, не пел он, а выл.
Так дико звучал с минарета призыв,
Что всяк содрогался, ни мертв и ни жив.
Под вечер заслышав тот голос вдали,
Всю ночь горожане уснуть не могли,
И сами уж взвыли от жизни такой!
Призвав муэдзина, совет городской
Вручил ему полный кошель серебра:
«Наш друг, тебе в путь отправляться пора!
Нельзя, чтобы пеньем прекрасным таким
Лишь мы наслаждались! Ты край наш покинь,
Пусть люди услышат и в прочих местах,
Сколь громко тобой прославляем Аллах!
Призывы твои, предварив Страшный суд,
Пусть их ужаснут и от ада спасут!»
И наш муэдзин к каравану пристал,
Чтоб в Мекку податься, к священным местам.
Случилось, что ночь проводил караван
В краю иноверцев, в земле христиан.
И вот муэдзин преисполнился сил —
К молитве ночной призывая, завыл!
Корили его: «Зря распелся ты тут —
Вдруг толпы неверных на нас нападут?!»
Но утром явился к ним в стан лишь один,
Веселый и радостный, христианин.
Он кланялся всем, был он счастлив до слез,
С собой дорогие подарки он нес:
«Где ваш муэдзин, где тот славный герой,
Что спас мою дочку ночною порой?»
Сказали ему: «Это, верно, обман,
Ведь за ночь никто не покинул наш стан!»
А он: «Я всю правду поведаю вам:
Давно моя дочь полюбила Ислам,
И клятву ее повторяли уста:
«В Ислам перейду, отступлюсь от Христа!»
Скорбел я и слезы пред Господом лил,
Ее возвратить к вере предков молил.
И вот среди ночи знак свыше нам был —
К молитве зовя, муэдзин ваш завыл!
И в страхе спросила меня моя дочь:
«Что это за вой, содрогающий ночь?»
А я отвечал ей: «Всегда так ревут,
Когда мусульман на молитву зовут!»
Она же вскричала: «О ужас и страх!
Насколько прекраснее пенье в церквах!»
Под вой этот дикий я сладко заснул,
Хоть долго еще он призыв свой тянул:
Ведь ваш муэдзин, проревев, словно мул,
Строптивую дочь мою в церковь вернул!»
Суфий, судья и сейид
Притча аллегорически повествует о разладе между тремя подходами к религии, которые в действительности призваны взаимно дополнять друг друга: суфий олицетворяет мистическое познание, судья (факих – мусульманский законовед) – теоретическое богословие, а сейид (потомок пророка Мухаммада) – практическое наставление в праведности. Помимо этого здесь присутствует скрытое указание на совместную ответственность духа (рух), разума (акл) и животной души (нафс) в прегрешениях человека. Очередность наказаний свидетельствует о причастности ко греху в первую очередь духа («суфий»), во вторую – разума («сейид») и лишь напоследок – плотского начала («факих»). Только действуя вместе, они могут «похитить запретные плоды» из мира («сада»), принадлежащего Творцу («садоводу»), т. е. – совершить грех.
Д. Щ.
***
Здесь Руми особенно поэтично выражает ту идею воздаяния, которая, в той или иной форме, утверждается каждой из великих религий человечества. Достаточно сравнить евангельское: «…Какой мерою мерите, такой и вам будут мерить» (Матф. 7, 2) – с индуистскими и буддийскими представлениями о кармическом воздаянии. Та же идея находит отражение в фольклоре всех народов (ср., например, русскую народную пословицу: «Как аукнется, так и откликнется»). В наше время, когда идет активный процесс расслоения общества на богатых и бедных и богатство зачастую наживается бесчестным путем, молодое поколение, как никогда прежде, поставлено перед выбором: преступить ли моральные нормы из соображений корыстолюбия или воздержаться от этого, памятуя о законе Божественного воздаяния? Поэтому сейчас особенно важно на многочисленных примерах из Священных Книг, а также окружающего мира, собственного опыта, мировой литературы и т. п. наставлять подрастающее поколение именно в этом духовном законе. Как видно из притчи Руми, воздаяние настигло ее героев уже при жизни. Как мы знаем, бывает и иначе…
М. Х.
Один садовод, заглянув за ограду,
Увидел, как бегают воры по саду.
Его удивил необычный их вид:
Да это же суфий, судья и сейид!
Подумал он: «Я не тяну на героя:
Ведь я-то один, а воров – целых трое!
Чем мне одному затевать с ними бой,
Не лучше ль поссорить их между собой?»
Сказал он: «Салям! Сколько лет мы знакомы!»
И суфию молвил: «Дражайший, из дома —
Вот тут, по соседству – нам коврик возьми:
Я рад пообщаться с такими людьми!»
Чуть суфий ушел – он судье и сейиду
Сказал: «Вам не кажется: он только с виду
Воздержанный малый и строгий аскет?
А так – ничего в нем суфийского нет!
Я прямо скажу вам: сей лжец и пройдоха
В порядочном обществе выглядит плохо!
Я думаю, вам и самим ни к чему
Общаться с мерзавцем, что метит в тюрьму?
Вас все уважают – судью и сейида,
Поскольку вы люди почтенного вида,
И слово Корана у вас на устах!
Зачем рядом с вами такой вертопрах?!
Когда он придет – вы меня извините, —
Вы коврик возьмите, его же – гоните:
Такие ханжи никогда не в чести!
И будем мы с вами беседу вести».
И вот, когда с ковриком суфий вернулся,
То фыркнул судья, а сейид отвернулся…
Отправился тот восвояси, но вот
Его нагоняет в пути садовод,
И палкою – бац по спине и пониже:
«Я слышал, любезный, ты – суфий? Скажи же,
Какой это дервиш, наставник души,
Тебе воровать по садам разрешил?
Тебе подсказала подобную тему
Джунайда или Байазида система?!»
И суфий, от боли на землю упав,
Сказал садоводу: «Почтенный, ты прав!
Но теми двумя, кем так подло я предан,
Да будет и ими вкус палки отведан!
То зло, что излили они на меня,
Пусть к ним возвратится в течение дня!..»
…К гостям садовод, спрятав палку, вернулся,
Лукаво-почтительно им улыбнулся
И молвил сейиду: «Поблизости тут
Служанка готовит нам несколько блюд,
Скажи – мы заждались!..» – Сейида уславши,
Судью вопросил он: «Светило ты наше,
Ответь мне – я прав, иль мне кажется, все ж,
Что вовсе с Пророком сейид сей не схож?
Скажи – ведь такое случается редко?
А разве не сходство потомка и предка
О родственной близости их говорит?
Ну, сам ты подумай: какой он сейид?
С Пророком в родстве – а такой оборванец?
Я точно уверен, что он – самозванец!
Кто ж скажет, к примеру, что ты – не судья?
Порукой тому – вся ученость твоя!»
Почтительной речью судья обольстился,
Во всем с садоводом тотчас согласился,
А тот возле дома сейида настиг
И палкой ударил его в тот же миг:
«Скажи мне, о ветвь самого Мухаммада:
Дозволено ль красть тебе фрукты из сада?
Давно иль недавно Небес благодать
Тебя научила плоды воровать?
Так в чем, поясни, ты подобен Пророку?!» —
И так напоследок огрел его сбоку,
Как вряд ли сумел бы и враг-хариджит.
Сейид, весь в слезах, на тропинке лежит
И молвит: «Судьей беззаконным я предан,
Но радуюсь я, что получит он следом
Такую же долю заслуженных мук, —
Ведь хуже собаки забывчивый друг!»
И вправду, к судье садовод возвратился
И с палкой тотчас на него напустился:
«Не ты ль наш судья, что судебный устав
Весь вызубрил, тысячу раз пролистав?
А раз ты законник, узнать тебе впору,
Что руку рубить полагается вору!
А ну-ка, ответь мне: какие суды
Срывать разрешают чужие плоды?!.»
Судья отвечал: «Я друзей своих предал,
За это и вкус твоей палки отведал.
Так будет проучен любой, в свой черед,
Кто, лестью прельщенный, друзей предает!»
Предопределение
Притча иллюстрирует богословский спор о взаимоотношении между Божественным предопределением и свободной волей человека. В Исламе сторонниками доктрины полного предопределения являются джабариты. Суфии же, в противоположность им, подчеркивают необходимость усилий со стороны человека на пути просветления и спасения души. В притче джабарит представлен сатирически в образе вора.
Д. Щ.
***
В виде вора, орудующего в чужом саду, здесь выведен сторонник идеи абсолютного предопределения. Если внимательно вглядеться в историю религий, можно убедиться, что идея фатализма нередко служила прикрытием для злодеяний (в данной притче – «воровства»). «Сад» символизирует общину верующих (араб. умма – исламское сообщество; ср. с образом «Божьего виноградника» как народа Господня или общины верующих у библейских пророков и в Евангелии). Служитель религии, недостойный своего призвания и прикрывающий корыстолюбие «благочестивыми» рассуждениями, чужд по духу тому «саду», в котором пытается столь ловко орудовать. Ему противостоит «садовник» – хранитель «сада», т. е. суфийский шейх, чье призвание – защита и приумножение в земном мире истинной духовности. «Связав» и «избивая» чужака (т. е. обезоружив его аргументами и одолевая в богословском споре), «садовник» обрушивает на его голову слова: «Каждый мой удар есть воля Божья!»
М. Х.
Вор был спокоен и не ждал беды,
Когда в чужом саду срывал плоды.
«Ты кто такой?» – садовник закричал
Но вор ему бесстрашно отвечал,
Поскольку в богословье был не слаб:
«Бог – мой кормилец, я – Господень раб!
В Его саду я скромно пировал,
Вкушая то, что Он мне даровал!»
«Ты прав, мой друг, – садовник подтвердил. —
И наказать тебя сам Бог судил!»
И тут он вора крепко обхватил
И к дереву веревкой прикрутил,
И палкой стал охаживать, да так,
Что начал умолять его бедняк:
«Помилуй! Чем тебя я разъярил?
Я Божью волю, не свою, творил!»
А тот в ответ: «Коль мыслью ты не слаб,
Пойми, что я ведь тоже – Божий раб!
Ты – Божий, но и палка – Божья тоже,
И каждый мой удар есть воля Божья!»
Горожанин и сельчанин
В образе горожанина выведен человек, постоянно ублажающий других, потворствуя эгоизму их нафса и ожидая себе от этого доброго воздаяния. Сам нафс изображен в виде близкого к природе сельчанина. Однако животное начало человеческой природы не способно сострадать людям: оно может сочувствовать только другому «животному», сродному ему самому («родной ослице»). Настоящая дружба с тем, в ком господствует эгоизм, – невозможна.
Д. Щ.
***
Очень сложный вопрос о взаимоотношении между предопределением свыше и свободной волей человека всегда волновал богословов. Здесь Руми кратко излагает суфийский взгляд на эту проблему: человек, постоянно занятый размышлениями о сфере Божественного («именем Божьим твой разум пленен»), может оказаться глухим и невосприимчивым к исходящим от Бога заповедям человеколюбия. От самого человека зависит, как он направит свою волю – в соответствии с волей Творца или против нее. Таким образом, от фаталистов (прежде всего исламских) суфии отличаются тем, что уделяют значительное место свободе воли и человеческим усилиям. А уж от того, следует ли человек заповедям Божьим или служит лишь собственной выгоде, зависят и все его жизненные проявления. Притча иллюстрирует «несимметричные» отношения, возникающие между щедрым даятелем, стремящимся доставлять благо, и эгоистом, который, привыкая к даяниям, требует все больше. Настоящая дружба предполагает взаимообмен между душами. Когда же один из друзей предпочитает только получать, ничего не отдавая, отношения между душами приобретают оттенок вампиризма, который приносит вред обоим: у дающего убывает, а принимающему даяние не идет впрок, поскольку без взаимности оно лишь умножает эгоизм и усиливает отчужденность неблагодарной души от Бога и людей. С другой стороны, чтобы стать проводником благ, исходящих, в конечном счете, от Создателя, нужно уметь хорошо выбирать точку приложения своих усилий. Горожанин в разбираемой притче «около лет десяти» проявлял «сколько угодно» щедрости, расточая гостеприимство впустую и так до конца и не поняв, какими свойствами обладает его гость. Итак, согласно суфийской концепции, чтобы по-настоящему творить добро, человек должен стать мудрым и прозорливым. В противном случае ему, «слепому сердцем», помогут прозреть лишь те «научающие страдания», которые перенес незадачливый горожанин.
Что же касается «внутреннего зрения», – по отношению к нему Руми различает три разновидности людей. Первая – это те, чья душа обладает «ясным взглядом». Речь идет о духовно видящих – мудрецах, суфийских шейхах, которые интуитивно воспринимают внутренний мир своих собеседников. Вторая – те, которым помогает «разум, как посох». Такие люди опираются на рациональные методы постижения и не должны обольщаться внешними признаками радушия и человеколюбия. Наконец, третья разновидность – те, кто руководствуется в отношениях с людьми эмоциями («посох в бессилье роняет рука» – т. е. разум перестает быть опорой). Последним легче всего ошибиться, и таковым Руми предлагает найти себе «проводника» – человека «зрячего». Очевидно, обычный человек находится где-то между вторым и третьим из описанных состояний. Горожанин же, герой данной притчи, как бы «уронил посох», целиком доверившись своим эмоциям, – и поэтому потерпел полный крах. В то же время его «друг», сельчанин, как видно, полагает, что твердо опирается на «посох» своего разума, постоянно «имя Аллаха в сознанье храня». Однако, считая себя богословски образованным и праведным человеком, он находит возможным оставить голодной на улице целую семью, возлагающую на него надежду. Это, как мы видим, перечеркивает всю его «праведность». Последняя ведь как раз и состоит в том, чтобы любовь к Богу проявлялась в любви к ближнему (ср. в Новом Завете: «Мы знаем, что мы перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев; не любящий брата пребывает в смерти» – I Иоан. 3, 14).
М. Х.
Известный ремесленник в городе жил,
И с неким сельчанином крепко дружил:
Сельчанин к нему приезжал ежегодно
И мог оставаться на сколько угодно.
Когда ж уезжал, повторял всякий год:
«Надеюсь, друзья, что придет мой черед
Однажды вас вывезти к нам, на природу,
Где дети веселье вдохнут и свободу,
Где что ни увидишь – одно любованье:
Цветов пестрота да хлебов созреванье!»
И думал хозяин, себе в утешенье:
«Что ж, время придет, я приму приглашенье».
А тот умолял все теплей и душевней,
Чтоб друг к нему выбрался летом в деревню…
…Прошло где-то около лет десяти,
И бывшие дети, успев подрасти,
К отцу подступили: «Твой друг нам обязан,
Ведь он многолетними клятвами связан,
Что примет в деревне всю нашу семью, —
Так пусть же покажет нам щедрость свою!..»
…О друг мой! Душе, кроме ясного взгляда,
Другого помощника в жизни не надо.
Слепому же сердцем, чтоб мирно пройти,
Пусть разум, как посох, послужит в пути.
Коль посох в бессилье роняет рука, —
Куда ж ты, незрячий, без проводника?!.
…И вот уж отец запрягает волов:
Он лучшего друга проведать готов,
Порадовать душу в саду и на поле.
А дети его веселятся тем боле:
Ведь издали даже колючек кусты —
Как россыпи роз для крылатой мечты!..
…И вот, наконец, на последнем ночлеге
Доев те припасы, что были в телеге,
Семья подъезжает и смотрит вокруг, —
Но к ним не выходит любимый их друг!
Гостей долгожданных он встретил обманом,
Он так поступил, как нельзя мусульманам,
Была лицемерьем его доброта:
Он спрятался, скрылся и запер врата!
Приезжий, вкусив от подобных щедрот,
Пять суток провел у злосчастных ворот:
Не мог он домой повернуть свои дрожки,
Поскольку еды не осталось ни крошки.
Когда ж приоткрылись ворота на миг,
Он друга увидел, и поднял он крик:
«Как можешь ты взглядом смотреть столь суровым
На тех, в чьем жилище питался ты пловом?!
Вот – дети мои, здесь я бедствую с ними!
Давно ли успел ты забыть мое имя?»
Сельчанин в ответ: «В мире каждый умен
И может назваться любым из имен.
А мне ведь ни имя твое, ни прозванье
Не может прибавить ни веры, ни знанья.
Ведь я позабыл, как зовут и меня,
Лишь имя Аллаха в сознанье храня!
Уйди поскорей и меня не морочь!» —
И запер ворота. И новая ночь
Дожди на бездомных обрушила с силой,
И ярость и гнев в их душе погасила —
Остались лишь слезы. И снова у врат
Стучался приезжий, как сутки назад.
Сельчанин врата отворил с неохотой,
А тот: «Я охвачен одной лишь заботой —
О детях! Прошу – отведи нам сторожку,
Чтоб в ней пообсохнуть, погреться немножко,
Тогда на тебя я не буду сердит
За дни, что тянулись, как годы обид!»
А тот: «Есть в саду моем ветхий шалаш,
Живал в нем когда-то плодов моих страж.
Туда я пустить вас на время готов,
И будешь ты сад мой стеречь от волков!..»
…Взял стрелы приезжий и лук натянул,
Ходил он по саду и глаз не сомкнул, —
И зверя заметил! И меткой была
Во мраке пронзившая зверя стрела.
И зверь, испуская свой дух где-то рядом,
Наполнил окрестность и громом и смрадом.
Сельчанин на грохот раздавшийся мчится,
Крича: «О преступник! Убийца ослицы!
Обласканный мною, ты жизни лишил
Родную ослицу – отраду души!»
Ответил приезжий: «Не мешкая долго,
Я волка заметил – и выстрелил в волка!
Что делала ночью ослица в саду,
И стражу на страх, и себе на беду?»
Но тот повторял, и вопя и стеная:
«О сердца подруга! Ослица родная!
Что мне ни тверди, – я ослицу свою
По тяжкому духу всегда узнаю́!»
И тут-то приезжий, расширив зрачки,
Неверного друга схватил за грудки:
«Я вижу, тебе, лицемерная рожа,
Ослица – старинного друга дороже?!
А ты-то твердил, что не помнишь имен, —
Мол, именем Божьим твой разум пленен,
Мол, Бог твое сердце величием полнит,
Людских же прозваний оно не упомнит…
Так как же ты вспомнил, ответь поскорей,
Столь быстро зловонье ослицы своей?!
Спасибо ослице: вдохнув ее смрад,
Мы чуем обманов твоих аромат!..»
…Мой друг, не хвались, что ты лучший портной,
Покуда рубахи не сшил ни одной!
Не мни: «Я герой!», не вопи: «Я Рустам!»:
Всё в жизни расставит Аллах по местам…
Шакал, ставший павлином
Шакал в восточном фольклоре – образ лукавства и вероломства, а павлин – бессмертия. Шакал символизирует в этой притче шарлатана, притворяющегося великим духовным наставником (кутбом – «полюсом притяжения» для ищущих Истину, руководителем поколения). Однако шакал, который «расцветку изменил», не озарен «светом свыше», т. е. не имеет благословения (барака), связанного с особыми духовными дарами; он также не умеет «кричать по-павлиньи», т. е. из уст его не слышатся поучения, внушаемые Богом. Ряд сопоставлений завершается упоминанием о человеке, выдающем себя за паломника, но в Мекке не бывавшем – таков и лжесуфий, не имеющий внутреннего опыта общения с Богом, а лишь имитирующий состояние вдохновения. Ср. евангельское уподобление лицемеров от религии «окрашенным гробам» (Матф. 23, 27–28), а также прозвище «крашеные», которое Талмуд прилагает к носителям напускного благочестия (трактат Сота 22б). К подобному случаю приложимы слова Корана: «Они тщатся обмануть Аллаха и уверовавших, но обманывают только самих себя, не ведая [этого]» (Коран 2, 9).
Д. Щ.
Шакал в красильню забежал случайно
И искупался там в красильном чане.
При этом он расцветку изменил
И сам себя павлином возомнил,
Крича везде: «Я новое творенье!
Взгляните на павлинье оперенье:
На мне сверкают радуги цвета,
И я другим шакалам не чета!»
Но отвечали прочие шакалы:
«Пойми, что, как бы шкура ни сверкала,
Лишь тот, кто светом свыше озарен,
Назваться может райских птиц царем!
Иль думаешь и впрямь, что краски эти
Тебе позволят выступать в мечети
И проповедь премудрую читать?
Нет, лицемер, тебе святым не стать!
Кто нравом отличается звериным,
Тому не быть сиятельным павлином!»
Но наш шакал в своем высокомерье
Сказал: «Смотрите, вот – павлиньи перья!
Они – избранья непреложный знак,
Султанства моего высокий флаг!
Они – с небес, иначе же – откуда?
Я – веры доказательство, я – чудо,
Я – свыше утвержденный властелин,
Я – райского величия павлин!»
А те ему: «Но вотчину свою
Ты зрел хоть раз? Ты сам бывал в раю?»
«Нет, не бывал пока…» – «А благодать
Свою другим ты можешь передать?»
«Пока что нет…» – «Но, мудрости печать,
Хоть по-павлиньи можешь ты кричать?»
«Нет, не могу…» – «Какой же ты павлин?
Лишь сам собой ты признан и хвалим!
Что ж ты про Мекку напеваешь нам,
Коль хаджа не свершал и не был там?!
Ты красками измазался в красильне,
Павлину же величье дал Всесильный!»
Посол Луны
Сюжет заимствован из «Калилы и Димны». Притча, переосмысленная на суфийский лад, сатирически рисует представителей официальной духовной иерархии («заяц»), которые с помощью запугиваний и ловко подстроенных «знамений» оказывают влияние на светскую власть («царя слонов») и получают посредством этого доступ ко благам мира сего («питьевой воде»). Зайцу, не получавшему, в действительности, никаких «указаний» от Луны, Руми уподобляет тех проповедников, которые берутся толковать волю Бога, не имея с Ним прямого общения.
Д. Щ.
Слоны близ ручья поселились однажды,
И местные звери изныли от жажды:
От места, где расположились слоны,
Животные прочие оттеснены!
Тут лживый зайчишка ко главному в стаде
Воззвал горделиво, спасения ради:
«О царь, хоть тебе и подвластны слоны,
Я послан доставить приказ от Луны!
Сегодня же ночью вы прочь уходите,
Луну не гневите, воде не вредите,
Иначе Луна в полнолуния час
Отнимет и зренье, и разум у вас!
И будет для вас указаньем и знаком,
Что, как только местность покроется мраком,
И вновь вы напиться сойдете к ручью, —
Луна вам покажет всю ярость свою:
Едва только вы прикоснетесь к водице —
Луны отраженье в ручье исказится!..»
…Вот царь, убедиться в той вести готов,
Во мраке повел к водопою слонов:
Едва лишь он хоботом влаги коснулся,
Лик лунный в волне задрожал, встрепенулся,
И в панике прочь побежали слоны
От злобы и гнева ужасной Луны!..
…Но мы – не слоны, а потомство Адама,
Должны проверять предсказанья всегда мы,
Чтоб с помощью трюка любой лжепророк
За правду нам выдумку выдать не смог!
Поэт и визирь
Поэт, воспевающий царя, символизирует здесь мусульманина, восхваляющего Бога. Первый визирь Хасан (араб. «сострадательный», «благочестивый») означает суфийского шейха, «близкого» к Богу и могущего поэтому испрашивать у Него благодать для верующих. Второй же визирь, злой и жадный, – образ шейха, не обладающего благими качествами, но вводящего людей в обман своим именем. Не будучи заступником за них перед Богом, такой шейх способствует лишь уменьшению потока благодати («золота»), изливаемой свыше на земной мир.
Д. Щ.
Поэт в поэме восхвалил царя —
И вдохновенье не потратил зря.
Воскликнул царь: «За столь достойный труд
Пусть тысячу монет певцу дадут!»
Но возразил царю визирь Хасан:
«Владыка, ты признать изволил сам,
Что столь великолепное творенье
Особого достойно поощренья,
И ты певцу за яркий, смелый стих
Пожалуй десять тысяч золотых!»
Но царь, хоть и большой казной владел,
Все ж золото транжирить не хотел…
Сказал визирь: «О царь! Наверняка,
Сей звонкий стих переживет века.
Поэт строка́ми мудрыми своими
Из рода в род твое прославил имя.
Теперь уже забвенью не дано
Твоих деяний славных скрыть зерно!..»
…И десять мулов принял в дар поэт,
И десять тысяч вез в мешках монет,
И, Бога всей душой благодаря,
Молился он скорей не за царя,
Но за визиря царского – Хасана —
Молился горячо и неустанно!..
…………………………………………….
…Истратив золото, с теченьем дней
Поэт наш становился все бедней,
И он сказал себе: «Что мешкать зря?
Пора вторично восхвалить царя!
Вновь жемчуг слов пред ним рассыпать надо,
Чтоб дорогую обрести награду,
Светильник рифмы перед ним возжечь,
Чтоб золотом оплачивалась речь!
Кто выскажет в поэме больше лести,
Тот от царя добьется высшей чести:
Почетным званьем, звоном золотых
Оценит властелин хвалебный стих,
Поскольку хочет, чтоб его правленье
В поэме получило восхваленье,
Чтобы из века в век его дела
Вещала стихотворная хвала!
Что делать – таковы уставы неба:
Кто голоден – тот ищет только хлеба,
А кто насытился – того влечет
Власть над людьми, богатство и почет.
Ну, а кому судьба дала всё это,
К себе зовет умелого поэта,
Чтоб тот ему заслуг придумал тьму,
Чтоб знатных предков приписал ему,
Чтоб на базаре, в бане и в мечети
О нем заговорили все на свете!..»
…И вот, нужду свою в расчет беря,
Поэт вторично восхвалил царя,
И, словно слыша звон и видя злато,
Шел во дворец за прибылью богатой:
Там, как он думал, сохранял свой сан
Ценитель звонких строк – визирь Хасан.
Но был Хасан с земли отозван Богом,
И царь его другим – скупым и строгим —
В правленье государством заменил.
Визирь же новый песен не ценил…
…Царь выслушал поэму: «Спору нет —
Стихи прекрасны! Тысячу монет
Велю я выдать из казны поэту!»
Но возразил визирь ему на это:
«У нас таких запасов нет в казне!
Притом стихи, позволь заметить мне,
Не так уж хороши, чтоб столько тратить…
Динаров сто дадим ему – и хватит!»
Вскричал поэт: «Но мне за прежний стих
Владыка десять тысяч золотых
Пожаловал! Тому, кто ел халву,
Не предлагают горькую ботву!»
Визирь подумал: «Алчная душа!
Ну, что ж, ты не получишь ни гроша,
Покуда сам ко мне ты на коленях
Не приползешь, возжаждав этих денег,
И будешь счастлив, жалкий рифмоплет,
Что сто монет визирь тебе дает!»
«О царь, – сказал визирь, – казной-то вроде
Я управляю! Деньги – на исходе,
И разреши решать мне самому,
Когда платить, и сколько, и кому!»
А царь в ответ: «Уж больно пел он складно!..
А впрочем, как ты скажешь – так и ладно!..»
…………………………………………….
…С тех пор награды царской ждал поэт.
Немало зим прошло, немало лет,
Он обнищал, скрутил его недуг,
Он поседел, согнулся, словно лук,
И беды худшие ему грозили…
Вот, не стерпев, явился он к визирю:
«Визирь почтенный, хоть пуста казна,
Но есть же у стихов моих цена,
Подай мне помощь средь несчетных бед!»
– И тот швырнул поэту сто монет…
И шел поэт, вздыхая: «Ах, как рано
Забрал Создатель щедрого Хасана!
С ним вместе добродетель умерла,
Вокруг творятся подлые дела…»
Спросил поэт: «О вы, придворный люд!
А нового визиря как зовут?»
И с изумленьем выслушал ответ:
«Тот – жить давал! При этом – жизни нет!
Второй из них корыстью обуян,
Но носит имя прежнего – Хасан!»
Поэт воскликнул: «Что за наважденье!
Ужасная ошибка, заблужденье,
Чтоб глупого и злого звали так,
Как прозывался умник и добряк!
Бывало, тот Хасан приказ подпишет —
И оживет мертвец, и снова дышит!
А сей Хасан постылый, в свой черед,
Приказ подпишет – и живой умрет!
Скупой визирь, приставленный к делам,
Царю – позор, а государству – срам!»
Молитва лицемера
Притча иллюстрирует ту истину, что благоговение перед Богом должно выражаться в милосердии к людям, иначе оно превращается в богопротивное лицемерие (ср. в Новом Завете: «Кто говорит: „я люблю Бога“, а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» – I Иоан. 4, 20; также в Коране: «…Зову лишь любить ближнего. Тому, кто вершит добро, Мы воздадим добром вдвойне…» – 42, 23).
Д. Щ.
Когда эмир сквозь рынок шел к мечети,
Его солдаты в ход пускали плети,
И многих били, и бросали в грязь,
И стон стоял, и даже кровь лилась.
И некий суфий, претерпев удары,
Спросил: «Эмир, ты не боишься кары?
Пророк молиться в чистоте велел,
А ты приходишь с грузом грязных дел:
Жестокость, крик страдания и страха —
Вот всё, что ты приносишь в дом Аллаха!»
Сообщник вора
В притче противопоставляются два способа познания («улавливания») Истины: путь непосредственного мистического переживания («почти что держал я в руках») – и путь рационального исследования, когда в вещественном мире наблюдаются «следы» Высшего Разума («я видел следы»). Руми предостерегает суфия, воспринимающего Истину посредством прямого духовно-интуитивного контакта с ней, от следования путем интеллектуальных поисков, который только отдаляет ищущего от искомого – Бога: «Того, кто прошел здесь, мы сразу нашли, – // А ты нам следы указуешь в пыли!».
Д. Щ.
Хозяин вернулся на собственный двор,
Глядит – из ворот его выбежал вор!
Пустился хозяин его догонять.
Уж было до вора рукою подать,
Уже он пройдоху хватал за халат!
Вдруг слышит: «Почтенный, вернись-ка назад:
Хочу я тебя от несчастья спасти,
Большую беду от тебя отвести!»
Помыслил хозяин: «Как быть мне теперь?
Грабитель другой мог войти в мою дверь!
Прерву я погоню, пойду-ка взгляну, —
Не взял ли он вещи, не бьет ли жену?
Ах, сколько напастей в течение дня!
Спасибо тому, кто окликнул меня…»
Тут, вора оставив, прервал он свой бег
И молвил: «Что скажешь мне, мил человек?»
А тот: «У ворот на твой собственный двор
Я видел следы – в твоем доме был вор!
Скорее за тем нечестивцем гонись,
А мне за удачный совет поклонись!»
Хозяин ему: «Не пойму я никак —
Ведь вора почти что держал я в руках,
Хватал за халат – так зачем мне следы?
Теперь же пройдоха ушел от беды!»
А тот отвечает: «Улики узрев,
На вора хотел обратить я твой гнев:
Кто видит улики и не говорит,
Тот словно бы сам злодеянье творит».
Тут крепко хозяин схватил его вдруг
И крикнул: «Ты вора сообщник и друг!
Того, кто прошел здесь, мы сразу нашли, —
А ты нам следы указуешь в пыли!».
Болезнь учителя
Учитель олицетворяет силу разума, постоянно ослабляемую плотскими помыслами и страстями («учениками-заговорщиками») – вплоть до «тяжкого недуга» мыслительных способностей. При этом «заговорщикам» удается внести во внутренний мир человека тяжелую смуту – «рассорить» разум с эмоциональной сферой (душой), символизируемой женой учителя.
Д. Щ.
Один учитель нравом был таков,
Что постоянно бил учеников,
И мальчики мечтали: как бы роздых
Хоть на недельку получить от розог?
Вот было б счастье для их бедных тел,
Когда б учитель строгий заболел!
Известный заводила в их среде
Сказал: «Я знаю, как помочь беде!
Ему шепну я завтра со слезами:
„У вас круги, учитель, под глазами!“
И пусть он промолчит иль огрызнется,
Но все ж в груди сомненье шевельнется.
Потом другой из нас канючить станет:
„Учитель! Да на Вас совсем лица нет!“
Тот оборвет его и взглянет строго,
Но в сердце вновь пробудится тревога.
И нужно, чтоб и третий тут запел:
„Учитель! Вы с утра бледны, как мел!“
Уж трем-то он поверит голосам,
И ощутит себя недужным сам.
Когда ж все хором это подтвердят,
Он станет охать, словно принял яд:
Ведь корень многих бед – самовнушенье!»
Сказали все: «Прекрасное решенье,
Пускай он сам поверит в свой недуг,
Лишь в этом – прекращенье наших мук!
А кто ему наш замысел раскроет,
Того друзей презренье пусть покроет!»
…И утром заводила со слезами
Шепнул: «Учитель! Что у Вас с глазами?
Откуда эти черные круги?..»
Учитель крикнул: «Я здоров! Не лги!» —
Но мальчики твердили: «В самом деле,
Осунулись Вы за ночь, похудели…»
Учитель все сильнее сомневался
И, наконец, совсем разволновался:
Растерянный, понурый, весь больной,
Он, книги взяв, отправился домой…
…В дороге он казался дряхлым дедом,
Ученики плелись, вздыхая, следом.
И думал он: «Бесстыжую жену
Я обличу при всех и прокляну:
Все ждет она подарков да поблажек,
Ей дела нет, что мой недуг так тяжек,
Она плюет на мой несчастный вид —
Лишь прихорашиваться норовит!..»
…Жена выходит мужу поклониться,
А он ей: «Дрянь! Презренная блудница!
Всем жаль меня – лишь ты одна, змея,
Не хочешь знать, что к смерти близок я!»
Тут зеркало жена ему приносит —
Мол, ты здоров, – и поглядеться просит.
А он в ответ: «Ты мне всю жизнь лгала:
Как жены лгут, так лгут и зеркала!
Пока душа еще, отчасти, в теле,
Дай перед смертью отдохнуть в постели!..»
…Все так случилось, как сказал Пророк:
«Кто счел себя больным – тот занемог!..»
…Когда ж в постель страдалец наш улегся,
Он ненадолго от скорбей отвлекся:
Учеников заметив караван,
Он повелел им вслух читать Коран.
И те шептались: «Да, теперь нам мнится,
Что мы в тюрьму попали из темницы!»
Тут заводила тихо попросил:
«Читая вслух, из всех кричите сил!» —
И каждый заорал и завизжал,
Да так, что дом от шума задрожал.
Тут заводила крикнул: «Замолчите ль
Вы, наконец? Ведь болен наш учитель!»
А тот в ответ: «Отменим наш урок:
От ваших криков заболел висок!..»
…Ученики отвесили поклон —
И, радостные, выпорхнули вон,
Звучало всюду пение детей,
Как птиц, освобожденных из сетей.
Но матери спросили их: «Доколе
Резвиться вам? Вы почему не в школе?»
Они в ответ: «Так, видно, Бог велел:
Учитель наш опасно заболел!»
А матери: «Ну, что нам делать с вами?
Учителя проведаем мы сами,
И, коль окажется, что врете вы, —
Смотрите, не сносить вам головы!..»
…К учителю они явились в дом,
А он, болезный, их узнал с трудом:
Глаза слезятся, говорит едва,
Тугой повязкой сжата голова.
Тогда вскричали женщины: «О, горе!
Не знали мы досель о Вашей хвори!»
А он в ответ: «Помилуйте! Меня-то
Больным признали ваши же щенята!
Я и не знал, что болен я, покуда
Об этом не сказали дети блуда!..»
…Тому, кем вдохновенье овладело, —
Плевать на боль: он продолжает дело!
Так воин, руку потеряв в бою,
Не сразу боль почувствует свою:
Пока не кончится смертельный бой, —
Он на ногах, он не покинет строй!..
Сокол и утки
Притча иллюстрирует одну из любимых тем Руми – о вреде бессмысленного подражания. Только сообразуясь с врожденными способностями ученика, которые ему «от Бога предназначены», шейх может достичь успехов в воспитании. Надо заметить, что, в противоположность известному горьковскому (и весьма горькому) высказыванию: «Рожденный ползать – летать не может», здесь ударение ставится не на предрасположенности к учению вообще (в этом смысле, согласно Руми, возможности каждого ученика поистине безграничны), но именно на обстоятельствах, наиболее пригодных для развития каждой индивидуальности. «Жить и добывать пищу» (т. е. по-настоящему духовно развиваться) «соколы» и «утки» призваны в совершенно разных условиях…
Д. Щ.
***
Люди различаются по своей природе: одни созданы так, что «ввысь взлетают без усилья», другим же предопределено развиваться в «огражденном доме». Заметим, что Руми не «унижает» уток и не «возвышает» сокола, а просто констатирует: «Каждому жилье от Бога предназначено свое». Это означает, что самим Богом разные «породы» учеников созданы для разной деятельности. Сокол в данной притче символизирует того лженаставника, который ко всем подходит с одной меркой и судит обо всех по себе. Не надо требовать от ученика невозможного, а потом сокрушаться, что он не оправдал надежд. Заметим также, что сокол – «учитель жизни» не только ложный, но и корыстный: ведь он, очевидно, хочет «позвать в полет» уток лишь для того, чтобы сделать их своей добычей…
М. Х.
Раз подлетел к болоту хитрый сокол
И стаю уток звал в полет высокий:
«Как тускло и ничтожно вы живете!
Не надоест вам обитать в болоте,
Когда вокруг – и степи и поля,
И так пестра и широка земля?»
А утки отвечали: «Сокол, что́ ты?
Как нерушимый вал – для нас болото,
Вода для нас – как огражденный дом!
И то сказать, летаем мы с трудом.
Совсем не каждый, кто имеет крылья,
Как сокол, ввысь взлетает без усилья,
А потому и каждому жилье
От Бога предназначено свое.
Не искушай нас бросить то жилище,
Где мы живём и добываем пищу:
Кто пред тобой открыл небесный свод —
Тот поселил и нас среди болот!»
Борода
Помимо традиционного для суфийской литературы обличения показной набожности, притча содержит скрытый призыв использовать отпущенное время жизни для исправления своего «сердца черного», а не для внешнеобрядового поклонения. Особенно это относится к людям, успевшим приобрести немалый жизненный опыт («белобородым»). Ср. призыв Саади: «Ты, пятьдесят проживший лет! Быть может, // Тебя пять дней оставшихся встревожат?..» («Гулистан», перевод Анатолия Старостина).
Д. Щ.
Спросили прихожане: «О мулла,
Всегда ль была брада твоя бела?»
Он отвечал: «Она была черна,
Но побелела с возрастом она».
А те ему: «Коль многие года
Тебя сопровождала борода,
Что ж не белело, глядя на нее,
С ней вместе сердце черное твое?!»
Муха-капитан
Данная притча – карикатура на ограниченного «ученого», который мнит, будто достиг познания Истины (в суфизме море – метафора Высшей Реальности, а волны – отдельных феноменов бытия). На самом же деле такой «ученый» замкнут в «нечистом пространстве» своих ложных концепций.
Д. Щ.
***
Дабы учение не сводилось на нет «безудержной гордыней» и было духовно плодотворным, необходимо, чтобы оно проходило сквозь сердце ученика, а не только постигалось интеллектуально. Но для этого и сам учитель должен сообщать передаваемым знаниям эмоциональный импульс. То, что постигнуто в момент, связанный с высоким или ярким переживанием, запечатлевается совсем иначе, нежели воспринятое в обыденном или, тем более, подавленном состоянии души («сходственно… ученье с лужей»). Ведь в момент вдохновения, восторга, удивления – открываются каналы интуитивного, «эвристического», постижения мира, каковое особенно свойственно детям (в этом – один их смыслов евангельского изречения: «…Если не обратитесь и не будете, как дети, не войдете в Царство Небесное» – Матф. 18, 3).
М. Х.
Решила муха: «Я ведь – капитан,
А предо мною – море-океан!»
Тут, ощутив невиданную власть,
Она на лист опавший поднялась,
Который лучшим кораблем отныне
Стал для ее безудержной гордыни,
Поскольку слышала она на свалке
О моряках и их морской закалке.
Однако ж океан тот появился
С тех пор, как здесь осел остановился,
И муха совершала путь свой длинный
Не по морю, а по моче ослиной.
…Порою тот, кто мнит, что он – святой,
Своей гордыней равен мухе той,
И сходственно, увы, его ученье
С той лужей по размерам и значенью!..